Его звали Салли. Если у него и было другое имя, Йоханс сон его никогда не знал. Их познакомил армейский сослуживец Йоханссона по Ираку, тот, кому суждено было умереть на КПП в Гельменте. Они встретились в пабе «Слон и замок». Салли работал в охране, и ему требовались крепкие парни.

Он задал пару вопросов и сказал:

– Ладно. Прокатимся, тебе надо кое с кем познакомиться.

Шоссе М4, затем А404. Темнеет, «дворники» разгоняют потоки дождя, Салли всю дорогу не спускает с него глаз.

Марлоу, обычные английские кирпичные дома с черепичными крышами, шпили церквей. Они переезжают через мост, на другой берег реки. Дома заканчиваются, машина сворачивает на частную дорогу – широкую, вдоль маленьких замков с видом на реку, впереди виднеется черно-белый кирпичный дом.

Они останавливаются у входа с фонтанами. Десять часов, лето. С главной магистрали доносится шум транспорта, где-то недалеко проезжает поезд, на деревьях поют птицы.

Дверь им открывает женщина.

– Он предупредил, что ты приедешь, – обращается она к Салли. Не к Йоханссону, словно его здесь нет.

Салли провел его в длинную комнату, где они и ждали, стоя у французского окна и разглядывая лужайку, любуясь берегами реки. Наконец, за стеной послышались шаги и тихий разговор: «Да, хорошо», дверь отворилась, и появился он. Лет шестьдесят, высокий, под два метра, в брюках и рубашке, на запястье золотые часы, улыбка человека, уверенного в том, что, какой бы ни была его шутка, все обязательно рассмеются.

– И кто это? – спросил мужчина у Салли.

– Я вам о нем рассказывал.

Мужчина пристально посмотрел на Йоханссона и произнес, кажется, с легкой угрозой в голосе:

– Чего ты хочешь?

– Работать, – ответил Йоханссон, проглотив слово «сэр».

– Что ты можешь?

– Все, что надо. – Теперь это должно стать его жизнью. Разве у него есть выбор?

Мужчина кивнул и ушел. Проходя мимо Салли, он бросил:

– Задействуй его.

Это был Чарли Росс, но тогда Йоханссон об этом не знал.

Больше они не встречались.

Через несколько месяцев Росса арестовали из-за случившегося с Канлиффом на ферме. Через год он был в тюрьме. Еще плюс-минус четыре года, и появилась Программа. Через три месяца после этого Чарли Росс был мертв.

Войдя в клинику, Йоханссон видит сидящего в кабинете Райли.

Тот смотрит на Йоханссона без улыбки.

– Слышал, за что ты сюда попал. – Кивает, словно в подтверждение собственных мыслей. – Ну, у тебя есть шанс начать здесь все с чистого листа, как и у всех остальных. Но если тронешь ее… – Райли замолкает, затем встает, качает головой и уходит.

Утро среды. Камера начинает работать.

Кирпичные стены и разбитое окно – мастерская. Сначала на экране никого нет, затем появляется мужская фигура. Мужчина смотрит на предмет, который камера мне не показывает, смотрит пристально, будто изучает. Затем он поворачивается, бросает взгляд в объектив камеры, и лицо Саймона Йоханссона потом еще долго стоит у меня перед глазами.

Он бродит по мастерской, приседает, разглядывая что-то на полу, и выпрямляется. Пропадает из виду и появляется вновь.

По его лицу видно, что он в помещении не один, там кто-то есть, но человек стоит так, что камера его не показывает. Йоханссон произносит слова, но я вижу лишь шевеление губ. Сбоку мелькает тень. Он остается на месте и напряженно ждет. Через несколько минут в кадре появляется еще одна фигура. Теперь я вижу ее.

Сколько раз я разглядывала ее фотографию? Но тем не менее сейчас с трудом узнаю Кэтрин: тощая, бледная женщина с грязными волосами, закутанная в куртку не по размеру, стоит, обхватив себя руками. На мгновение она поворачивается к камере, и ее лицо кажется мне неживым.

Йоханссон затащил ее в мастерскую, теперь она знает это место, значит, в следующий раз – это ведь может произойти в любой день – она без опаски пойдет с ним.

Интересно, что они сейчас говорят друг другу? Вплотную приближаюсь к экрану, нет, прочитать по губам невозможно. Но они определенно разговаривают. Должно быть, это хорошо, намечается прогресс; он заставил ее говорить, и она сможет рассказать, что она сделала и зачем.

Внезапно разговор прерывается. Кэтрин разворачивается и уходит. По лицу Йоханссона я вижу, что он остался один.