Надоело. Начинаю новое предприятие. Поскольку все приличные самаркандцы все равно рано или поздно переберутся в Чанъань… Нет, ты не поверишь: только получишь с родины письмо, что такой-то добился в Самарканде успехов — в музыке, танце, поварском искусстве, — как уже видишь его физиономию на главном проспекте города, Миндао. И уже с толстенным кошельком у пояса. Да вот девчонка по имени Меванча, только-только научилась танцевать — отличные ноги, не знают устали, — и уже в Чанъани, и уже звезда. А раз есть в мире место, где нас очень любят, где мы — ценный товар, то пора заработать на этом деньги. В общем, готовься в дорогу. Я и на тебе заработаю.

Маниах, ты видел Ян Гуйфэй, чьи портреты начали рисовать уже в Самарканде, причем художники, которые и в Поднебесной-то никогда не были?

— Я, может быть, и известный персонаж среди тамошнего купечества, но не настолько, чтобы оказаться рядом с возлюбленной императора. Хотя — видел ее однажды, если это называется видеть, добрый мой друг. Она была от меня на расстоянии… как вон тот чинар. Я, собственно, видел лишь ее спину в лазорево-красном шелке. Она легкая, как пушинка. Взлетела в седло, лишь чуть коснувшись ногой принесенной ей скамеечки. Совсем молоденькая, и вовсе не так толста, как говорят. А лицо ее на таком расстоянии я так и не рассмотрел. Видел, как сверкали камни в шпильке над прической, еще видел круп лошади и двух дам — одну с веером на длинной ручке, другую с мухобойкой.

Маниах, что делаешь ты здесь, если волшебники твоей новой страны продали тебе секрет вечной молодости? Посмотри, Сабит, он единственный из нас совсем не изменился. Все как мальчик, да? И это человек, который уже не менее восьми раз прошел по Пути, через каменные голодные пустыни, снежные перевалы, русла предательских рек! У тебя же до сих пор глаза ребенка! Делись секретом, великий торговец.

О, секрет вечной молодости очень прост, моя дорогая (какой позор, как же ее зовут — не могу вспомнить): берется семя взрослеющего жеребенка… для чего подводят к нему молодую лошадку задницей вперед… нет, не надо обливать меня вином, оно, должно быть, слишком хорошо для этого — кстати, я его сейчас попробую… так вот, и этот жеребенок…

Маниах из дома Маниахов, что делаешь ты здесь, если, как мы слышали, тебе нет равных в закупках лучшего шелка? Ты овеян славой, Нанидат, вот паршивец. А ты знаешь, что твой отец приходил когда-то жаловаться моему, что из его сынишки растет что-то не то — кончит плохо, станет поэтом или музыкантом… Да, да, это было, Нанидат! И не так уж давно!

Я сиял улыбкой, не успевая ласкать словом и взглядом все новых друзей. Но душа переполнялась грустью. Что с вами стало, лучшие из лучших в Самарканде? Почему столь у многих погасли глаза? Почему у этой женщины, по которой когда-то страдали сразу два племянника ихшида — правителя Согда, такая увядшая и грубо напудренная кожа: в наши-то годы! А с дальнего конца двора — мрачный взгляд бывшего друга, потому что я не мог не увидеть его слегка потершийся шелк халата. Как будто для меня важно, кто из друзей разбогател, а кто обеднел. И еще — чем болен потомок древней семьи, которая была здесь знатной еще тысячу сто лет назад, когда в город впускали завоевателя Искендера Двурогого с его измотанным воинством? Почему он, мой ровесник, кажется почти стариком?

Потускневшие, выцветшие, смешные, милые, лишившиеся кто молодости, кто былого богатства, и все — надежды. Завоеватели, может быть, и уйдут, но не вы их победили. Ваша война уже проиграна. О, ты, развалина, мой Самарканд.

(Не попадайся в эту старую ловушку, Нанидат, шептал внутренний голос, тебе ведь попросту нужно, чтобы здесь все было плохо. Иначе как ты объяснишь сам себе, почему покинул родной город?)

— Маниах из дома Маниахов, а правда ли, что ты не просто говоришь на языке империи Тан, а еще и научился писать эти странные значки, ни один из которых не похож на другой?

— Я даже изобрел шесть новых значков, не похожих вообще ни на что. И все — непристойные.

— Осталось только выучить жуткий язык народа арабийя — и тебе не будет равных во всем мире. Это просто, дорогой Маниах, — их язык состоит из сплошных «ля-ля-ля», перемежаемых мерзким шипением. Я запретил своему сыну учить эту дрянь, а он…

И тут этот патриот запнулся, слишком поздно вспомнив, что некоторые слова в этом доме — точнее, при мне, — никто не произносит. Но ему на помощь уже спешили двое, наперебой старавшиеся отвлечь меня:

— Эй, успокойся, темнолицые уже побеждены. Ты что, этого не знаешь? Их уже считай что нет. Этот халиф — последний. Можно забыть их язык, если хочешь.

— Что значит — их нет? А эти, которые родились уже здесь, в Согде, и живут на нашей земле, — они куда денутся, всех убить? А каждый пятый из наших, который привык уже ходить в их пустые храмы, — что делать с ними?

Я начал готовить очередной остроумный ответ. И тут…

— Маниах из дома Маниахов, что же ты стоишь как истукан, если я умираю по тебе, как и раньше? Посмотри же на меня, наконец!

И я поворачиваюсь, и растворяюсь в самых серых глазах во всем Самарканде.

Она всегда играла словами, дерзкая Халима из дома Вгашфарна, она обожала вгонять меня в краску такими вот речами в юности, — и все-таки мы оба знали, что в них была искра правды. Но прекрасная сероглазка подошла не одна — она подвела ко мне незнакомого дихканина с настоящим согдийским лицом (горбатый нос, жесткая короткая бородка, выпуклые зеленые глаза) и застенчиво наклонила голову.

— Как же ты долго не ехал, прекрасный Маниах, — вот я уже успела овдоветь и вновь выйти замуж. Познакомься: Ашкенд, сын того, кто командовал отрядом из Нешефа в битве у Железных ворот. Два замка, вдобавок к моему, обширные запущенные земли — мы приведем их в порядок, — и сам он хороший человек. Подружись с ним, Нанидат, вы так похожи.