— Пока не знаю, проверить-то я не успел. Чак, пока я буду оглядываться, посмотри, может, хоть что-нибудь заработало, — попросил я, падая в своё кресло и пинком ноги загоняя ящик с инструментами под пульт. И, нацепив шлем, отключился от происходящего в рубке.

Главная польза от меня на этом корабле в том, что я — сканер. Особенным образом устроенные мозги плюс пара сложных имплантантов в сумме дают богатые возможности взаимодействия с реальностью. Например, я могу, не вставая с кресла, проследить любую цепь корабля и найти обрыв с точностью до полуметра. Или при помощи специального оборудования, встроенного в корабль, осмотреться в окружающем пространстве и найти в нём что-нибудь нужное. Сейчас меня интересовали яркие искорки аур (или биополей, от терминологии суть не меняется) живых существ.

Первой в мозг почти привычно впилась жадная пустота, ощущающаяся холодом на коже. Странная инстинктивная реакция; разум знает, что вакуум не холодный, — он не имеет температуры, потому что в нём нет вещества, обладающего таким свойством, — но тем не менее каждый раз я зябко ёжусь.

Сосредоточившись, я нащупал поблизости пять, — себя в таком состоянии тоже воспринимаешь со стороны, — знакомых тёплых огоньков. Привычно проверил, насколько мог, «уровень сигнала» товарищей. Обрёл я эту полезную привычку тогда, когда Гудвин подхватил какую-то заразу с непроизносимым названием и едва не склеил ласты, потому что зараза оказалась хитрая, с продолжительным инкубационным периодом. Заметили её только потому, что я случайно сравнил капитана с остальными и удивился, что он значительно «холоднее». Док похмыкал, поцокал языком да загнал Ярослава в анализатор. Ох, матерился он потом!

На борту «Девы» всё оказалось спокойно, и я потянулся через пустоту к тёмной туше, висящей неподалёку.

Общий фон огромного корабля казался чуть теплее, чем у окружающей пустоты. Немного подправив настройки, сообразил, что это — ещё не успевшие рассеяться следы пребывания живых существ и их мёртвые тела, много тел. Я принялся за поиски участков, отличающихся от общего фона. Надеясь найти как можно больше, всегда с содроганием ждёшь, что не будет никого.

Но нам — и тем, кто находился сейчас в останках альдурского крейсера, — повезло. Выжившие были.

— Семь человек, — доложил я, чуть изменяя собственное восприятие и накладывая ощущения на сетку пространства. — Один просто без сознания, один без сознания с незначительными повреждениями, пятеро буквально на грани. Сейчас прикину маршруты следования, — возникшая перед глазами рваная паутина переходов чужого незнакомого корабля спровоцировала головную боль из-за резко возросшей нагрузки на разум и повышенное слезотечение. И если боль терпеть было можно, то второй симптом меня всегда несказанно раздражал: уж очень сбивал концентрацию.

— Ясно, — за моей спиной прозвучал голос Гудвина. — Все в разных местах, время дорого, выходим полным составом. Нил, бери себе самого лёгкого и отслеживай состояние всех по ходу. Ты как, в тонусе, сможешь?

— Да, смогу, конечно. Один раз переутомился, ты мне это до конца жизни припоминать будешь, — поморщился я. В таком пограничном состоянии восприятия голоса, включая мой собственный, звучали очень странно, где-то глубоко внизу и позади, гулко и раскатисто. И — да, это тоже отвлекало.

— Я что вспомнил, — подал голос док. — У этих чертей есть что-нибудь вроде чёрного ящика? А то как бы они нас же не обвинили в том, что мы их крейсер бабахнули.

— Здравая мысль, — согласился капитан. — Филармония, что скажешь?

Филармония, коротко Фил, — это Филимонов Егор, наш пилот. Прозвище к нему приклеилось тоже очень давно, ещё в нежные годы юношества, за большую и очень верную любовь к музыке. Фил играл на аккордеоне, гитаре, рояле, умел выжать связные звуки из флейты, скрипки, балалайки и губной гармошки. Когда научился — не знает никто, но умения при нашей работе очень полезные: развлечений в долгих патрулях не так много, и его концерты по заявкам здорово разнообразят жизнь.

— Ящика нет, но можно попробовать прихватить бортовой журнал, он должен быть в рубке. Нил, глянь, есть он там и в каком состоянии?

— А где эта ваша рубка? — поинтересовался я.

— Вот здесь; там похоже номер четвёртый лежит, — пояснил Фил. Для удобства координации действий спасаемым людям, — в такой ситуации всех для краткости называли людьми, — было принято присваивать порядковые номера по степени относительной тяжести состояния.

Я опять сместил угол зрения, перестраиваясь на информационные потоки, и что-то путанное и яркое в рубке действительно нашлось. Поручиться, что это именно журнал, и он действительно цел, я не мог, но было похоже.

— Вроде что-то такое есть.

— Ладно, хватит болтать. Журнал берём, но только если всё пойдёт более-менее ровно, и не в ущерб основному маршруту, — сообщил Гудвин, поднимаясь с кресла, и мы последовали его примеру. Я провозился дольше всех: отключиться от корабля, одновременно не теряя контакта с пульсирующими тёплыми точками, было не так-то просто. От него в принципе надо отключаться очень осторожно, а то можно и в обморок хлопнуться, но я давно уже привык сдёргивать шлем рывком и пережидать дурноту по дороге к лифту; порой каждая секунда на счету, тут не до комфорта.