У Дорис задрожали губы. Она посмотрела на худощавую женщину почти с ненавистью. Пропуская ее к двери, Дорис не удержалась от угрозы:

– Посмотрим, что скажет Анжелина о твоих вольностях с моим компьютером, Крис!

Она на мгновение замерла на пороге спиной к Дорис. Потом медленно обернулась и с легкой улыбкой парировала:

– Да, Дорис, что она скажет, узнав, как я помешала тебе пакостить Стенли через удаленный доступ и гробить всю его работу. И еще - меня зовут Кристель. Не Крис, не Крисси, не Кристи, и, конечно же, не Кри.

Бесшумно прикрыв за собой дверь, Кристель отошла к кофе-машине. Вот к чему она пришла. "Лечит" компьютеры в туристическом агентстве в Ниагара-Фолс, обновляет антивирус, загружает новые версии рабочих программ - а ведь когда-то думала, что скоро у них весь мир будет в кармане. Неплохой урок для всех, возомнивших себя Наполеонами. Еще повезло, что вообще жива осталась. Выжила единственная из всех. И даже Эрик не уберегся, самый умный, дальновидный и обостренно чувствующий опасность. Пожертвовал ею, чтобы выжить, и выиграл всего пару часов. А у нее не было никаких шансов на выживание - но она жива.

"Ты не ошибся во мне, Эрик. Я действительно хороша. Настолько хороша, что даже переиграла тебя", - подумала Кристель, забирая из окошка выдачи новую чашку горячего эспрессо.

Кристель. Прошлое.

У нее изначально не было шансов выжить. Когда ее с тремя ранами в грудь и плечо нашли лежащую в снегу на "Обреченном" военные, прочесывающие Роки-Маунтин, то сочли трупом и засунули в пластиковый мешок. Один из солдат, сопровождающих "груз 200", чуть не выбросился из вертолета, услышав в одном из мешком слабое движение и стон. "Не довезем до больницы!" - ахнули сержант и двое рядовых медицинского отряда, увидев простреленную в двух местах грудь, раздробленную ключицу и обмороженную правую сторону тела молодой женщины. Лицо, бок и живот Кристель после трех часов в снегу побелели, а губы и веки приобрели стойкий голубоватый цвет. По дороге в больницу у девушки дважды останавливалось сердце.

Ее довезли до больницы. "Она не выдержит операции!
– схватились за голову врачи.
– Слишком большая кровопотеря и сильное переохлаждение!".

Она выжила после операции, когда ей в течение 9 часов ювелирно сшивали поврежденные органы, по кусочкам собирали ключицу и вливали почти 4 фунта донорской крови.

"Все равно не выберется, - пессимистично говорил один из врачей в реанимации, когда девушку привезли из операционной.
– У любого организма есть предел, а она свои ресурсы исчерпала еще там, в горах. То, что она до сих пор жива - чудо. Или не протянет и суток, или очнется лет через пять "овощем" или младенцем, и не факт, что восстановится!".

Когда обследование показало, что лежащая в коме, израненная и обмороженная, женщина беременна, у врачей возникла бурная дискуссия. Один настаивал на немедленном прерывании беременности, иначе плод вытянет из матери остатки жизненной силы, возникнут необратимые патологии, и оба погибнут. Его коллега возражал: может, наоборот именно беременность является тем фактором, который поддерживает жизнь девушки. И предложил проследить за дальнейшим ее развитием.

Кристель вышла из комы на следующий день после операции - кесарева сечения. Когда у пациентки начались роды, девушку срочно отправили в операционную, чтобы снизить риск.

Родился мальчик, крепкий, здоровый, без каких-либо патологий. Кристель очнулась в полном рассудке, не утратив никаких навыков, сохранив память, но очень слабая. Поэтому ребенка кормили искусственно и к матери приносили на несколько минут три раза в день. Когда девушку спросили, хочет ли она дать имя сыну, она в полусне прошептала "Эрик". Никто не понял, хотела ли она так назвать мальчика, а может просто вспомнила какого-то своего знакомого или просто была в полусонном состоянии, вызванном обезболивающими лекарствами. Но в метрике новорожденного записали: "Эрик Пинкстон".

На самом деле в эту минуту Кристель думала о том, что еще перед вылетом хотела сказать Эрику Куолену, своему командиру и мужчине, которого любила уже три года, что у них будет ребенок. Она собиралась на свою долю выручки купить домик где-нибудь на тропическом островке и воспитывать там ребенка. Девушка уже устала от постоянных выездов, заданий, переездов. Она не пират, не перекати-поле, ей хочется в 29 лет иметь свой дом, семью... И если Эрик думает так же, втроем им будет лучше. Ребенку нужны и мать, и отец. Если бы она решилась рассказать Эрику о своей беременности, изменило бы это что-нибудь? Стал бы Эрик, зная об этом, прикрываться ею в перестрелке от пуль психопата Трейверса? До того страшного дня Кристель без колебаний ответила бы: "Конечно не стал бы!". Сейчас ответ напрашивался другой, более горький, но правдивый: "Нет. Он точно так же подставил бы меня под пистолет потому, что свою шкуру любил больше всего на свете. Он всех использовал, а потом отбрасывал за ненадобностью. Когда я была нужна ему, он носил меня на руках, целовал, шептал ласковые слова и занимался любовью. А потом сообщил, что любовь - это самопожертвование, и я должна принести себя в жертву ради него. Я его любила. Он любил себя. Увы, это так!".

Когда ей приносили ребенка, девушка испытывала смешанное чувство. С интересом она всматривалась в маленькое личико, пытаясь определить, на кого он похож. Сначала видела высокий лоб, квадратную линию подбородка и вздрагивала: это же вылитый маленький Куолен. А потом обращала внимание на светлые волосы, аккуратный маленький носик и зеленые глаза и переводила дыхание: "Он похож на меня!". Малыш ворочался рядом с ней, морщил носик, чихал, улыбался, с интересом смотрел на мать, теребил ее волосы и рукав больничной рубашки, и Кристель плакала от прилива нежности к крохотному беззащитному человечку.