На одного тевтона с его лошадью одно место и полагалось. Тесновато было, конечно, но что поделать. На такую уйму людей и животных много места не наберешься, будь ты хоть сам король сакский.

Совсем забыл сказать, что на тот период была у меня всего одна лошадь, а так их полагалось две, на смену. Все-таки тяжеловато им было под нами.

Вторая - моя старушка, погибла совсем недавно в бою. Какой-то дикий зверь напал на нее, да так и загрыз.

Я, конечно, отогнал его, но было уже поздно. Так моя старушка скончалась, и мне приходилось сейчас думать о другой.

Но где ее достать? Народу-то тьма подсобралась и каждому надо. Может, кто предложит. Пойду, посоветуюсь с хозяином.

Я так и сделал. Обойдя свой стол, подошел к стойке и поманил пальцем того, кого хотел. Тот сразу подбежал, что-то лепеча про себя.

Тевтонов они боялись больше смерти. Потому, любое приказание исполняли мгновенно.

– Эй, ты, - обратился я к тому, стоявшему передо мной в такой позе, что захотелось сразу голову снести своим топором.

– Я, я, - что-то залепетал он снова и еще ниже склонил свою голову.

Я слегка стукнул его по затылку, а затем взял за шиворот и немного приподнял. Рубаха затрещала, но выдержала.

Хозяин испуганно задергался и его взгляд остановился перед моим.

– Лошадь имеется в продаже?- задал я ему самый простой вопрос.

– Я, я, - закивал тот головой, и я его сразу отпустил.

– Куда идти?
– строго спросил я и посмотрел на него сквозь свои узкие щели маски.

– Битте, битте, - залепетал снова хозяин и, протянув руку, почти побежал

вперед меня.

Я пошел следом за ним в какую-то узкую дверь, за которой, как мне показалось, слышались похожие голоса на этот его лепет.

Пройдя внутрь, мы оказались сразу на кухне, где работало много народу, готовя нам всем еду.

Я огляделся. Лошади нигде не было видно. Тогда, я сурово взглянул на хозяина и почти поднял руку для удара.

– Найн, найн, битте, - снова затараторил хозяин, уворачиваясь от моей руки и продолжая свой путь дальше.

Я его понял и потому двинул следом, осматривая собравшихся работяг с гнусно кривыми рожами и жалкими туловищами.

Почти такими же были и женщины, торопливо отворачивающиеся в сторону при виде такого гостя. Все боялись тевтонов, а уж эти и подавно. Им действительно было чего бояться.

Попадая в руки, они подолгу блудили рядом с ними, пока не надоедят, и тевтон сам не отпустит. Таков был закон.

Правда, его никто не писал тогда, но он свято чтился всеми, ибо цена не исполнения была кровь.

Я подметил одну и двинул было пальцем в ее сторону, но вдруг вспомнив, что здесь не за тем, снова махнул рукой и зашагал далее, больше не поворачиваясь в ее сторону.

Вздох облегчения послышался с той стороны, но я сделал вид, что не заметил того, хотя мог бы и наказать, как это делали всегда другие.

Это было равноценно предательству. Конечно, такие вольности не допускались в отношении высокопоставленных особ в том же облачении, но случалось всякое.

В пылу сражения все наряды путались, и уже не было разницы между простым тевтоном и каким-нибудь рыцарем града.

Так они назывались, так как жили в замках или где-то в домах, имея семью и прочее хозяйство.

Что же в отношении женского пола, то здесь разницы не было никакой.

С тевтоном шла любая. Исключение составляли лишь те, кто нанимал, тоесть их семьи и так далее. Но ведь это время от времени менялось.

Потому, тевтоны могли довольствоваться тем же в другой раз. Вобщем, правил не существовало. Значение имела только плата. Они платили за свою жизнь.

Мы ее сохраняли, пока либо не кончатся деньги, либо пока с нами расторгнут договор

Конечно, богатые жили богаче и могли всегда откупиться. Потому, из богатых семей мало кто уезжал с каким-нибудь тевтоном. Скорее всего, уезжали деньги, которые тут же тратились и завоевывались вновь.

Такая была жизнь. Жизнь очень сложная и непростая. Повсюду гуляли смерть и насилие. Над властью не было власти, кроме самой власти денег. Так можно кратко охарактеризовать тот период.

А сейчас, я сделаю небольшое отступление, чтобы поговорить о самой власти, о ее величии, причинности и развязности, ее стадности и беспутничестве и, наконец, о безбожности в поголовном наследии людском.

Что можно сказать о ней самой, о той самой власти?

Кем она дана и почему процветает так везде и повсюду среди всего люду?