Это воспоминание о том солнце и тишине до сих пор грело ей душу. Воспоминания и мечты.

– Ну нет, раскрашивать мы уж не будем, – Эва покачала головой, открыла ноутбук, батареи которого, к счастью, еще пока не разрядились, и начала методично забивать в строку поисковика критерии поиска. В конце решительно дописала: «Ливец».

Нажала «энтер» – и онемела.

Результатов было пять.

Но маленький белый дом – только один.

– Не верю. Просто не могу поверить, – прошептала она, не отрывая взгляда от приложенной фотографии.

Его просто не могло быть.

Но он был!

Стоял себе на поляне, окруженный соснами, играл белыми стенами в лучах весеннего солнца, а дикий виноград вился аж до самой крыши. С забитыми окнами, он будто дремал в ожидании той, которая его найдет и полюбит.

– Меня! Меня ждет!

Эва тряхнула головой, чтобы прийти в себя, и потянулась за телефоном. Сколько, кстати, времени? Уже больше десяти, но совсем немного больше. Посредник, наверно, трубку не возьмет.

Взял!

– Да, я бы хотела посмотреть дом в Урли! – кричала она минуту спустя на бедного мужика, который в этот момент думал о чем угодно, только не о том, чтобы тащиться в пригород Варшавы. – Сейчас же! Немедленно! Ну да, уже поздно и ночь за окном… Тогда завтра! С самого утра!

Проселочная дорога, размытая дождями, тянется бесконечно. И они едут, едут, едут по ней… Вот последний дом у дороги, кажется – дальше уже только лес, как вдруг… что это белое робко мелькнуло между деревьями?

«Это ты?» – как будто спрашивает недоверчиво маленький домишко с забитыми окнами и покосившимся забором.

Эва выходит из машины словно загипнотизированная. Не обращая ни малейшего внимания на хлещущий дождь и на то, что туфли гибнут в слякотной грязи. Калитка немилосердно скрипит, протестуя, замок открывается не сразу и с большим трудом, но Эве все равно. Так и должно быть. Именно так: прекрасно, скрипуче, нелегко. Все правильно.

Вековые сосны окружают дом. А одна растет прямо у калитки, мешая ей открываться. Ее крона закрывает девушку, дерево берет ее под свое крыло, под защиту – и уже ничего плохого случиться не может. Здесь – не может.

Эва стоит посередине поляны, оглядываясь по сторонам, совершенно очарованная. Капли дождя стекают по волосам, плечам, мокрой куртке, ну и пусть. Ей нужно увидеть свой будущий дом в самом плохом виде – чтобы знать, что ее ожидает. И все равно она принимает решение, которое задумавшийся посредник слышит не сразу:

– Я покупаю этот дом.

– Но, может быть, вы сначала зайдете внутрь?!

Эва кивает головой.

Она и так купила бы дом своей мечты, но, чтобы посредник, видя ее настроение, не взвинтил цену, нужно немножко притвориться. И Эва кривится, хотя на самом деле ей хочется упасть на колени и целовать порог:

– Надеюсь, эта дверь не рухнет с петель? – говорит она, сморщив нос.

Внутри дом в еще большей разрухе, чем снаружи. Но она не видит темного коридора, не замечает холодных, стылых комнат с падающей штукатуркой на стенах и с окнами, забитыми досками. Нет. Она видит это место таким, каким оно будет через… год? Два? Когда-нибудь, когда Ева раздобудет денег на его ремонт. Когда комнаты станут светлыми и уютными. Когда убогий линолеум, покрывающий пол, исчезнет, а на его месте появится сияющий дубовый паркет, а окна получат широкие подоконники и будут сверкать чистыми стеклами в белых рамах.

Так будет. Когда-нибудь.

– Я приняла решение, – поворачивается она к посреднику. – Я покупаю дом.

Тот смотрит на нее недоверчиво, словно не веря своим ушам.

– Думаю, вам стоит еще подумать и позвонить мне завтра утром, – предлагает он великодушно.

Эва соглашается.

И всю ночь ей снится маленький белый дом. Без лап. Потому что зачем дому лапы?

– И речи не может быть о том, чтобы я одалживал тебе деньги!

Отчим и слушать не хотел ее просьб и объяснений – он просто повернулся к ней спиной.

– Но я и не хочу, чтобы ты мне одалживал! Я лишь хочу, чтобы ты отдал мне то, что я тебе одолжила!

Эва, чуть не плача, с трудом удерживалась, чтобы не вцепиться в его вечно пьяные зенки.

Пару лет тому назад, когда в обшарпанной их ванной здоровенный кусок штукатурки упал маме на плечи и довольно сильно ее ударил, Эва сняла деньги со своего счета и, ни с кем не советуясь, оплатила ремонт ванной. Конечно, пан К. ее за это сильно отругал и назвал авантюристкой и транжирой, но в глазах мамы она видела слезы, и это были слезы радости – а маме нечасто приходилось плакать от радости, хотя плакала она частенько. И Эва тоже тогда была счастлива – оттого, что счастлива мама. Отчим клялся, что деньги вернет, все до копеечки. Тогда Эва только великодушно махнула рукой. А сейчас вот решила их потребовать.

– Мне нужны деньги на жилье. А ведь твоя фирма процветает. – В голосе девушки зазвучала мольба. Как же она себя за это ненавидела…

– А я думаю, что это ты мне еще должна. Мы тебя кормили-содержали двадцать лет, платили за электричество, газ, воду, не говоря уж о чулках всяких там.

– В жизни ты мне пары чулок не купил! Ломаного гроша не дал!

– Ты просто подлая и неблагодарная!

И на этом разговор был окончен.

Мама, с этой своей безграничной тоской в давно потухших глазах, проводила Эву до двери. И уже буквально на пороге обняла ее, удостоверилась, что муж не видит, и сунула ей в руку пачку банкнот.