Шрифт:
Жила старушка в избе одна. Был как-то кот, о котором уже упоминалось, да и тот исчез в темноте леса. Видно почуял, что скоро конец ему, да и убег, чтоб хозяйку своей смертью не огорчать. А так не вернулся, и она не знает, живой или нет. Вдруг живой? Надежда теплится и не дает тосковать.
Кроме самой старушки в доме жили мыши. Они развлекали старушку своим подпольным шуршанием, а она все удивлялась, что они ее запасов не трогают.
Она ягоды да грибы сушит, а они их не едят.
Кстати говоря, и питалась она тем, что в лесу добудет – грибы, ягоды, листья да травы на чай, корешки. В старом заросшем огороде теплились еще жизнью несколько кустов картошки.
Довольно часто, раз в месяцок быть может, к ней заезжали гости – люди, что просили вылечить их или близкого родственника.
И какая б хворь ни была у человека, стоило приложить чудесные сухие руки к месту болезному, как вскоре боли отступали.
Старушка поила гостей чаем своим душистым, а они ей новости рассказывали, хоть по большей части, она ничегошеньки не понимала.
Гости привозили еды и вещей старушке, понимая, что в такую даль да пешком женщина уже не может позволить себе ходить.
Везли мяса и хлеба, масло и сахар, кто спички вез, кто одежду, кто посуду.
Все по не многу.
Так и жила.
Зимой воду из снега добывала, а летом к ручью студеному ходила с ведерком, потому что колодец завалился, да и нет в руках былой силы, чтоб подымать со дна воду.
IV
И вот однажды прибыли гости в очередной раз просить старушку вылечить ребенка от болей в ноге, что когда-то повредил.
Привезли сахару да муки.
Путь к старушке указывали деревенские, что еще не забыли о усадьбе егеря.
Они же и рассказывали, что не плохо бы не деньгами, а едой, да вещами помогать, потому, как деньги в глуши без надобности старому человеку, а вот поговорить, помочь по хозяйству да выслушать человека – самое драгоценное вознаграждение.
И узнала в взрослом человеке, статном мужчине с приятным лицом старушка того мальчика, которого подкармливали они с мужем сладостями.
И он ее, хоть и не сразу, но узнал.
Помог он со своей семьей ей по хозяйству: прибраться и еды наварить, дрова заготовить.
А потом уехали гости.
Снова стало, как было: тишь, зори в тумане, скользящие сквозь сосны да березы, комарики, мошки, птицы заливистые, кузнечики, сверчки.
Все то родным было, знакомым, любимым.
Но нарушилось спокойствие нежданными гостями.
Прибыл автобус с какими-то людьми с камерами, с микрофонами, которых старушка и в глаза не видела никогда, странная техника и манера разговоров, необычная красивая одежда…
И мужчина, что был когда-то славным мальчиком.
Старушка по началу испугалась, в доме заперлась, но потом открыла все же, заранее перекрестившись перед этим.
Оказалось, что-то журналисты прибыли с телевидения и хотят о ней материал снять.
– Какой такой мотюрьяль? Не надо у меня ничего снимать, и снимать то нечего!
Но все ж после долгих разъяснений и бесед, уговоров, старушка согласилась.
Она для такого повода достала из закромов свою шаль, которую берегла на похороны, с заплатками и дырками, проеденными молью.
Накинула ее на худенькие плечики в старенькой кофточке на круглых зеленых пуговицах, а на голову повязала слабо платок, расшитый когда-то еще своими руками, когда еще видела хорошо и руки не тряслись.
И стала давать интервью.
Ее расспрашивали, как она тут живет, чем живет, не скучно ли, не страшно ли, а она ухо к женщине, говорившей, все тянула, а потом после паузы, кивнув, отвечала, чуть улыбавшись.
– Ну, а як тут можно жить? Хорошо, - и снова беззубо улыбалась, кивая, в глаза женщине, забывая, что смотреть надо в камеру. А та ей казалась мертвой, неприглядной, чужой, и она забывала о ней вовсе, улыбаясь красивой женщине.
– Тиша кругом, спокойствие, - рукой махнула на лес.