Дальше выхожу на параллельную улицу, и тут сразу открывается вид на идущий далеко внизу караванный путь. Прямо перед глаза­ми — Джума-Соборная, то есть Пятничная, мечеть с пересохшим бас­сейном для омовения, превращенная новыми властями в зернохрани­лище. Далее кипящей жизнью по пятницам — в Шемахе это выходной день — «нижний базар». Часть лавок переехала в верхний город — говорят, что там слабее ощущаются подземные толчки, посещающие Шемаху. Но за бывшими лавками встает еще одно святилище — ме-

20

Книга первая: У МОРЯ АРАБИСТИКИ

четь Сары Топрак— «Желтая Земля». Она пока еще действует, но городские власти, кажется, решили разместить в ней тюрьму.

... Узорный минарет остается позади, я выхожу за город. Вот они — один, еще один, за ним еще — древние тутовые (шелковичные) сады, где ягоды — лакомство для людей, листья — для червяка-шелкопряда. Меж садов струится речка шириной в пару метров, глу­биной в полметра. Искусственное разведение шелкопряда составляло в середине века одно из главных занятий местных жителей, шемахин-ский (талеманский) шелк высоко ценился в Италии.

Идти дальше. В стороне от садов — мусульманское кладбище. Вертикально стоящие и наклонные плиты густо покрыты надписями. Что в этих надписях? Я не знал ни одной арабской буквы. Как эти бук­вы вьются, сплетаются, образуя художественное кружево!.. Однако мысль важнее красоты. Она творит красоту, а красота лишь отобража­ет мысль.

По мостику — на другой берег речки. От воды круто подымается гора. Узкая тропинка, впадающая в широкую дорогу, выводит меня наверх. Снова кладбище, но здесь кроме обычных могил — склепы, мавзолеи, группы памятников, собранных за высокими стенами без кровли. И вновь надписи, выполненные прекрасным, как музыка, таинственным, как вечность, арабским письмом. Люди умерли, они молчат. Буквы бессмертны, поэтому они говорили, говорят и будут говорить людям о людях. Арабские буквы поведали нам о Шехерезаде и ее чудесных повествованиях в течение тысячи и одной ночи. Но ведь это — первые струйки, исток великой реки арабской письменности, которую мне предстоит узнать, чтобы точно представить себе истории загадочного народа, создавшего эту письменность.

Справлюсь ли? Можно ли когда-нибудь овладеть всеми тайнами арабистики? Или хотя бы вплотную приблизиться к этому? Можно ли? В одиночестве, среди усыпальниц старого кладбища спрашиваю себя, тревожусь больным сомнением.

18 декабря 1928 года умер наш отец. Папу схоронили в пятницу 20 декабря, за четыре дня до его 55-летия. Он был верующим. Ксендза для заупокойной молитвы в Шемахе не нашлось, Иосиф пригласил армян­ского священника. Потом заказал и поставил на могиле памятник с надписью, которую сам составил.

Прошло некоторое время... Городские власти сняли с единствен­ного русского кладбища все памятники, вывезли их в неизвестное место якобы для постройки какого-то водопровода, между тем как в

Как стать арабистом

21

Шемахе из фонтанных труб днем и ночью бежала хрустальная горная вода. Опустошенное от памятных знаков место упокоения превратили в пастбище для скота, потом отдали переселенцам — азербайджан­ским крестьянам— под застройку. Новые шемахинцы рыли землю под фундаменты, выбрасывали на поверхность кости и черепа, а маль­чишки играли ими в футбол. Безумная жестокость. Или жестокое бе­зумие.

КАК СТАТЬ АРАБИСТОМ?

Путь мой был и простым, и сложным. Дело жизни было выбрано сразу, без колебания и чьих-нибудь советов. Большой семье, оставлен­ной покойным отцом, жилось трудно. С мыслью о том, что все равно буду заниматься арабистикой в свободные часы, я подал заявление в Бакинский техникум нефтяного машиностроения, чтобы скорей полу­чить специальность и заработок. Но жить на три дома было нелегко, и я вернулся в Шемаху. В следующем году пытался поступить в сельско­хозяйственный институт, но по формальным мотивам не приняли. Все шло к лучшему. Заканчивая школу, я заявил дома, что поеду в «вуз по арабскому языку», не зная, есть ли такой на свете. Мачеха ворчала: «Добро бы выучиться на инженера, врача, агронома, на худой конец, стать педагогом, а какой прок в мертвых языках?» Но я стоял на своем и, уезжая, сманил на избранную стезю и своего школьного друга азер­байджанца Халила Рагимова. В Баку мы около месяца терпеливо оби­вали пороги Наркомпроса и наконец 9 сентября 1931 года, вне себя от счастья, выехали по наркоматскому литеру учиться в Ленинградский институт живых восточных языков!..

Ленинград встретил нас проливным дождем. В институте, кото­рый мы нашли с трудом, нас недоуменно оглядели: «Мальчики, здесь комвуз...» Халил был так подавлен, что сразу вернулся в Азербай­джан и поступил в педагогический институт, окончив который вер­нулся в Шемаху. А я задержался в Москве с надеждой поступить в тогдашний учебный Институт востоковедения. Но прием уже давно закончился.

— На что тебе эти мертвые языки? — удивленно спрашивала ме­ня дальняя родственница, влиятельная и доброжелательная дама, у

22

Книга первая: У МОРЯ АРАБИСТИКИ

которой я временно остановился. — Кем ты будешь, окончив инсти­тут по языкам? Учителем с мизерным окладом, переводчиком? Что? Научная работа? Дорогой мой, это допотопно. Сейчас не то время, сейчас нужны инженеры, их ценят, они хорошо зарабатывают... Хо­чешь, я тебя устрою в ВЭИ? В МАИ? В МВТУ? Туда попасть трудно, но ты будешь там учиться, я поговорю с кем нужно!

И она повезла меня в Лефортово, в ВЭИ (Всесоюзный электротех­нический институт) — мечту многих. Я с ней не спорил из вежливо­сти — все-таки я жил в ее доме, — но, когда она, сияющая, вышла из чьего-то кабинета в приемную и объявила, что меня уже зачислили, я не смог изобразить радости на своем лице и второй раз в ВЭИ не по­ехал.