Пшеянчннков искоса глянул: лицо толстое, взгляд добродушен, ни черта такого не страшно! Пшеничников был ненапуганным хоккеистом, оттого и зубов лишился, когда в рот залетела случайная шайба. В общем, повидал он немало.

Но сейчас ощутил твердую палку в боку.

— Чёй-то там у тебя? — поинтересовался спокойно. Толстяк смигнул бледными глазками, на дне которых крутились беличьи хвостики.

— Пушка!— подтвердил Стива. Стива был тощий и нервный, дело иметь с таким не хотелось. С другой стороны, Пшеничников мог его сщелкнуть мизинцем.

— Продырявит насквозь, делово! — сказал Стива. — А шуму не больше, чем от-той же пробки шампанского.

Палка ткнула больнее. Пшеничников посмотрел: где там спрятана «пушка»? «Пушка» оттянула карман паршивенького пальтеца, которое облетало круглый живот.

Раздался хлопок. Пшеничников покрылся испариной. Шевельнулся, чтобы узнать, осталась ли жизнь.

— Будь здоров и не кашляй! — Стива поднял откупоренную бутылку Пшеничникова. —Долго копаешься! — вылил в фужер желтоватую жидкость. Вскипела белая пена. Става поднял посуду, раззявил губастый рот, вытянул. Утерся, прикрикнул: — Живее!

— У!
– поддакнул и Барон, заерзав в ожидании хвостиков.

Пшеничников был крепкий мужчина на гребне хоккейного возраста. И имел неслабые нервы. Подумал: а в самом ли деле здесь «пушка»? Обернулся к Барону:

— Если нажмешь, а вас после поймают, вышка — тебе, не ему! Если я сам отдам кошелек, получишь лет десять, не больше! Высунь пистоль, и я тогда…

Договорить не успел. Стива схватил тяжеленную бутыленцию — ноль восемь литра!— и огрел его сзади. Голова Пшеничникова упала на грудь, струйка крови просочилась сквозь губы.

Стива отбросил бутылку. Она покатилась, звеня, по проходу. Те два-три человека, что кейфовали в кафе, затихли, не веря глазам, в то время как Стива, ловко обшарив карманы Пшеничникова, уже утягивал Барона на улицу.

— Плохо, ребята, — сказал Леонид Леонидович, пересчитав выручку. — Во-первых, вы его оставили жить, что нами не предусмотрено. Во-вторых, у него еще кое-что было, чем свободно можно попользоваться.

— Не надо трепаться,— обиделся Стива, а Барон в это время смигнул. — Я обшарил его, словно голенького.

— У!
– подтвердил и Барон.

— В-третьих, вы не действовали как свободные, хищные звери! — продолжал Леонид Леонидович. — Вы били сзади, исподтишка! Слюнтяи, пижоны вы, промокашки!— неожиданно смазал Стиву по физии. — И запомни, букашка, я никогда не треплюсь! — смазанул еще раз. Заруби на своем слюнявом носу: ко мне следует обращаться на «вы»! — и еще разок смазал.

Стива терпел. Леонид Леонидович, всегда такой сдержанный, разошелся — мы только диву давались. Голова Стивы от мощных пощечин моталась туда и сюда. Барон, видя такой оборот, крепко зажмурился, но не делал попытки сбежать. Однако Леонид Леонидович, дав Стиве предметный урок, новенького трогать не стал. Отошел, отвернупся.

— А-а-а!
– зарычал, приходя в себя, Стива. И молнией прыгнул на шефа. — Мани забрали, и еще кочевряжиться?

В руке блеснуло лезвие финки. Стива был горяч, как кавказец. Барон шевельнулся.

Но чуть раньше, чем Стива выметнул руку, Леонид Леонидович ловко согнулся и ушел от удара. Стива брякнулся оземь со своей финкой, вытянутой вперед, как копье.

— Забыл, кто хозяин площадки? — Леонид Леонидович наступил на руку Стивы. Каблук был беспощаден, Стива взвыл, пальцы разжались. Барон снова зажмурился, и теперь не сделав попытки исчезнуть.

— Прощаю! — объявил Леонид Леонидович, будто забыв о Бароне. — Бить больше не буду! — Барон шумно вздохнул. А Леонид Леонидович, казалось, только сейчас заметив его, добавил задумчиво: — Сегодня не буду. Если возьмете его возле дома.

И через какое-то время добавил еще: — А вообще все эти дела надоели. Нужно что-то другое. Но что?

Я внутренне ахнул. Не в мой огород камень?

И еще понял, что он их распалял, Леонид Леонидович. Какие-то дохлые были они.

Пшеничников двигал по пустой темной улице. Время было — час ночи. Голова у Пшеничникова трещала после удара бутылкой.

Другой бы такого удара не выдержал, но Пшеничников — хоккейный мужчина! — был на ногах. Из всех видов лечения он — бывший хоккейный мужчина!— признавал только хорошую выпивку. Отчего же еще его отлучили от спорта? Он шел, раскинув длинные руки н балансируя ими, словно шел по канату. Это — если судить по рукам. А если судить по ногам — он шел как матрос. Расстояние, которое он старательно выдерживал в ширину — от ступни до ступни, — было не менее метра. Палуба вздымалась то справа, то слева, он упирался в нее, улавливая момент равновесия, и быстро переносил ногу вперед, чтобы поскорей на нее опереться. В ночной тишине ботинки его громко стучали. Мы смеялись — так смешно шел Пшеничииков. А Леонид Леонидович не смеялся. Одинокая легковушка промчалась, обдав пьяницу грязью. А он как раз подошел к фонарю. В слабом электрическом свете лицо его, все в ручьях грязи, показалось невозможно смешным. Мы покатились от хохота. Подняв с трудом правую руку, он провел пятерней по лбу, скуле и усам.