Наследие классицизма, сентиментализм, ростки романтизма — все эти ссорившиеся между собой литературные направления русской поэзии оказались в одном стане, когда страна предстала лицом к лицу с наполеоновской агрессией. Война с французской империей прошла сквозь судьбы многих русских поэтов: был тяжело ранен Батюшков, разнеслась партизанская слава Дениса Давыдова, в военном лагере оказался Жуковский, организовал печатную агитацию против Наполеона писатель и адмирал Шишков, покрыл себя воинской славой на Бородинском поле Вяземский, пытался записаться в ополчение, несмотря на преклонные лета, Карамзин. Отклики на нашествие «двунадесяти языков», страстные призывы встать на защиту отечества создали в эти годы совсем юные Пушкин, Дельвиг, Баратынский, престарелые Державин, Дмитриев, Капнист.

Колоссальны бедствия войны. Человек, кажется, должен в этот период ощутить себя пылинкой в урагане событий (тем более что в творчестве современных поэтов были такие мотивы), но нет, он противопоставляет разум, волю, нравственное чувство вихрю обстоятельств, взяв на свои плечи тяжесть решения о прошлом, настоящем и будущем родины. В этот период в поэзии впервые моральный долг перед собой связывается с долгом перед родиной. Эта тема станет одной из стержневых в патриотической лирике последующих лет. Стремление постигнуть все окружающее (даже самые страшные, самые контрастные события) в свете нравственности, извлечь урок для души каждого — в этом видно предуказание дальнейшего нравственного развития русской классики.

Романтическая поэзия — поэзия, которая сопоставляет реальность с идеалом, более существенным для нее, чем обыденная повседневность. Для русской романтической лирики в теме России таким идеалом был древний Новгород. Характерно, что главная оглядка на прошлое была не на «мать городов русских» Киев, первое местоположение сильной централизованной государственной власти, а на Новгород с его вечевыми традициями. Два события новгородской истории — восстание против варягов под предводительством Вадима Храброго и драматические коллизии, связанные с присоединением новгородской республики к Московскому государству, — питали вдохновение многих поэтов прошлого века от Веневитинова до Случевского. Знаменательно, что у Аполлона Григорьева в стихах «Когда колокола торжественно звучат» (1846) появляется прямо-таки пророческий образ: рядом с вечевым колоколом возникает красный флаг:

Но здесь мы забегаем вперед.

Пушкин… В наши дни вокруг его имени складывается тот ореол почитания, который создавали еще лучшие умы России прошлого века — Жуковский, Лермонтов, Гоголь, Белинский, Достоевский… Имя его становится в нашем сознании в иной ряд, выдвигаясь вперед по сравнению даже с величайшими именами русских классиков.

Недаром Гоголь считал, что только в будущем появится возможность полностью осознать человеческое величие и поэтический гений Пушкина. Пришло ли оно, это будущее?

Еще ребенком он писал:

Он исполнил. Осознание высокой миссии поэта, глашатая народа, рано пришло к нему. В стихах, написанных в возрасте девятнадцати лет, есть строфа, которую он мог бы повторить и на смертном одре, строфа, счастливо выразившая самую суть всего его зрелого творчества:

Может быть, в жизни великих людей сказываются иные, неизвестные простым смертным законы, может быть, им удается взглянуть на свою судьбу со стороны?..

Творчество Пушкина в главном противостояло и предшествовавшей поэзии классицизма, и современному ему творчеству романтиков. Главное для него — это человек, который сознательно ищет союза с миром — с природой и обществом, с народом, с государством, с историей и современностью. Поэтому так резко отличается угол зрения во многих его стихах — это разные подходы к одной грандиозной проблеме. Пушкину был совершенно чужд появившийся позднее взгляд на художника, согласно которому он «вечности заложник у времени в плену». Нет, Пушкин не чувствовал себя подневольным пленником обстоятельств: «В мой жестокий век восславил я свободу». Век — жестокий, но он мой; век — жестокий, но я восславил…

«Самостоянье человека, залог величия его» — можно считать главным идеалом Пушкина, его завещанием грядущим поколениям, завещанием нам.

Теперь мы подходим к стихотворению, которое, кажется, наиболее полно воплотило искания русской классической поэзии в осмыслении темы родной страны. Лермонтов, «Родина».

Но почему рассудок должен «побеждать» любовь к родине, пусть даже и странную? Не потому ли, что он диктует: любить родину только т а к и никак иначе? Не правы ли те исследователи, которые видят в этом стихотворении полемический выпад против доктрины официальной народности графа Сергея Уварова, учения, ставшего одной из мощных духовных подпор самодержавной власти, средством поставить наиболее возвышенные человеческие чувствования на службу наиболее отсталому режиму Европы, правительству гасителей духа?

Здесь Лермонтов рассчитывается уже не с подоплекой казенного патриотизма, а с воплощением этой идеи в предшествующей культуре. Первые две строки достаточно четко рисуют торжественную суть одической традиции классицизма. Это и есть двойная тема всех торжественных песнопений во славу Русского государства и его коронованных владык — от Тредиаковского до Державина: военная слава и мирное довольство страны. Об этом уже отзвенели златые лиры осьмнадцатого столетия, угол зрения изменился, и мир предстает иным. Это позавчерашний день поэзии.