И ещё: куда им ехать, куда бежать? Можно, наверное, возвращаться в Донбасс. Восемь лет после войны прошло, кампания по проверке тех, кто был на захваченной врагом территории, давно закончилась, и опасности с этой стороны, кажется, нет. Тем более, что в родном Дебальцево и домик сохранился - будет где жить.

На том Василий и порешил. В перерыве заседания он нашёл обрывок бумаги. Карандаш у него был заначен. Стараясь, чтобы не заметила охрана, написал жене записку, в которой изложил все свои соображения. Спрятал и стал ждать удобного случая, чтобы передать письмо своей верной подруге.

Антонина сидела тут же, в зале заседаний, а из головы у неё не шёл этот проклятый сон. Время от времени возвращалось чувство страха и абсолютной беспомощности, которое она испытала, пытаясь смести паутину с последней четверти потолка. Бедная женщина смотрела на Василия, на охрану за его спиной, и по щекам её текли горькие, с трудом сдерживаемые слёзы. Василий делал ей какие-то знаки, время от времени сильно расширяя глаза, но Антонина не понимала, что он хочет сказать, и от этого ей становилось больно и одиноко.

Никто не подошёл к несчастной женщине, пытаясь выразить сочувствие, не сказал тёплых ободряющих слов. Страх прикоснуться, испачкаться, приклеиться к липкой паутине, носителем которой она стала, гнал всех прочь. За несколько дней из обычной, ничем не примечательной женщины Тоня превратилась в изгоя, жену врага народа. Люди вдруг с ужасом отшатнулись от неё, и оттого, что случилось это именно сейчас, когда пришла в их дом беда, ей было невыносимо больно и одиноко…

В перерыве заседания, в коридоре, так, чтобы не было заметно, к ней подошла соседка по дому и тихо, почти шёпотом, сказала:

– Тоня, матери твоей стало плохо, её увезли в больницу. Я собрала всё, что нужно. Фельдшер сказал, что у неё что-то серьёзное.

Первым порывом Антонины было - бежать к матери. Метнулась к выходу, но в голове пронеслось:

– А как же Василий?

И со слезами на глазах она стала просить соседку, чтобы та подежурила в больнице, пока не закончится заседание. Женщина с опаской посмотрела по сторонам, затем, решившись наконец, сказала прямо:

– Тоня, ты знаешь, мы с тобой подруги, но муж у меня - человек партийный. Дети - все комсомольцы, старший - комсорг курса в техникуме. Я, конечно, схожу в больницу и сделаю всё, что смогу, но ты больше к нам не ходи, не надо. Если что-то будет нужно, постучи незаметно в окошко, я сама к тебе приду, когда стемнеет.

Антонина не удивилась словам подруги. Всё правильно: городишко у них маленький, все друг друга знают, и рисковать никто не хочет. Тем более, что все рисковые люди давно лес валят и каналы для страны роют...

Суд тем временем продолжался. Василий думал и никак не мог понять:

– Как же так, вот они сидят здесь втроём - знающие опытные руководители железной дороги. Ну, оступились, ну, неправильно сделали, ну и что? Заставьте покрыть убытки и дайте людям спокойно работать. Ведь на своём месте мы, специалисты, принесём пользы намного больше, чем там, в лагере, ручным неквалифицированным трудом. Государство нас выучило, потратило время и средства, а теперь? Зачем же вместо молотка - микроскопом гвозди заколачивать?.. И, наконец, самое главное: кто настрочил донос?

Василий по опыту знал, что без письменного заявления, как правило, ни одно дело не возбуждается.

– Кто? Кому это нужно?

Перебрав в уме всех сослуживцев, он пришёл к выводу, что выгодно это молодому специалисту, общественному обвинителю на суде - больше некому. Теперь этот мерзавец станет руководителем, а помощников подберёт себе таких же, как он сам. Всё-таки большая ошибка начальника, что принял эту мразь на работу.

Но не зря говорят: сколько верёвочке ни виться - всё равно конец будет. Такова система, именно так она работает. Придёт время, и безжалостная, созданная и управляемая сверху машина заберёт, затянет в своё нутро, перемелет, раздавит нового начальника точно так же, как раздавила до него многих и многих…

***

Прения, наконец, закончились. Было заслушано «последнее слово» подсудимых, которые искренне раскаялись в содеянном, и суд удалился в совещательную комнату писать приговор. Тоня смотрела на мужа и начинала понимать, что увидит его не скоро, а может так случиться, что не встретятся они больше никогда.

– Выдержит ли он лагерное надругательство? – переживала Антонина.
– Ведь ему уже пятьдесят пять, а за плечами - три войны и одна революция! Что с мамой? Неужели умрёт? А если её парализует, если годами будет лежать больная? Нет, пусть лучше больная, чем мёртвая! Как же я останусь одна?

У Тони, в который раз за сегодняшний день, на глаза навернулись слёзы. Ей было до боли жалко и себя, и детей, и мать, и мужа. К горлу подступил комок. Она встала, сделала несколько шагов вперёд и бросилась к Василию... Конвойные с трудом оторвали обезумевшую женщину от родного человека. Хотели вывести в коридор, но несчастная со слезами умоляла, чтобы её не разлучали с мужем, которого, быть может, видит она в последний раз…

Конвоиры были в замешательстве. Судья находился в совещательной комнате, и распоряжение отдать было некому. Антонину оставили в покое, и она заняла своё место в зале. Когда немного пришла в себя, то почувствовала, что держит в сжатом кулаке аккуратно свёрнутый листок бумаги. Узнав почерк Василия, не разворачивая, спрятала чудом попавшую к ней записку.