Надо сказать, что в продолжение всего обеда я пребывала в подавленном состоянии. Я говорила, улыбалась, старалась быть со всеми любезной. С показным восторгом выслушала сообщение Эллен о предстоящем строительстве спортивно-зрелищного комплекса стоимостью в двадцать шесть миллионов долларов, который будет функционировать круглый год. Всю эту сумму пожертвовал школе Хайрам Берджесс и, кроме того, обещал за свой счет расчистить территорию под постройку. Комплекс будет включать гимнастический зал, плавательный бассейн, хоккейное поле, корты для игры в сквош, три крытых теннисных корта, а также зал на 800 мест со сценой и киноэкраном. Проект поистине грандиозный и, несомненно, послужит во благо многим поколениям воспитанниц «Брайдз Холла».

Однако мои мысли то и дело возвращались к Нэнси и к тому, что она мне рассказала. Если только выяснится, что именно учиненная старшеклассницами Инквизиция толкнула Мэри на самоубийство, то по закону должно состояться коронерское расследование. И, конечно, будут допрошены девочки, в том числе Нэнси. Думаю, Эллен не осмелится просить их, и особенно Нэнси, тем более когда я нахожусь здесь, держать язык за зубами, и если коронер придет к выводу, что Мэри покончила с собой, школа окажется в весьма трудном положении. Родители пансионерок будут до крайности взбудоражены случившимся и, несомненно, зададутся вопросом: какие же порядки существуют в школе, если четырнадцатилетний ребенок решился на самоубийство. А если, паче чаяния, школа будет признана невиновной, то у них вполне резонно возникнет другой вопрос: почему никто не заметил, что девочка находится в крайне угнетенном состоянии, и не обеспечил ей квалифицированную помощь.

Я ушла с обеда встревоженная и подавленная. Мне было больно видеть, как расстроена моя дорогая Нэнси. Я пошла пожелать ей спокойной ночи и снова выслушала рассказ о том, как ужасно страдала Мэри, какой жестокой была Инквизиция и как она, Нэнси, ненавидела Сисси Браун.

Я провела с ней около часа, и вдруг погас свет. На мое предложение переночевать у меня в номере Нэнси ответила отказом.

— Я не боюсь привидений, Маргарет. И не испугаюсь, если Мэри ночью придет сюда, в спальню.

Я уезжала рано утром на следующий день, поэтому попрощалась с Нэнси, расцеловав ее и пообещав позвонить, как только вернусь в Нью-Йорк.

Если Нэнси не боялась привидений, то я и подавно, и все же, проходя мимо церкви по пути к себе, в гостевой корпус, я невольно содрогнулась. Смутный силуэт церкви, темные школьные здания, длинные тени, отбрасываемые старинными уличными фонарями на газон и тропинку, ведущую к старой Коптильне, шелест ветерка в ветвях гигантских, обрамляющих газон вязов — все это вместе взятое, как говорили в старину, повергло меня в дрожь.

Однако еще больший страх я испытала, войдя в свой номер. Я отчетливо слышала, как кто-то ходит у меня в спальне, а потом этот кто-то выключил там свет и появился в проеме двери, ведущей в холл.

— Добрый вечер, миссис Барлоу.

Я сразу же узнала ее, хотя мы не виделись с тех пор, как я покинула «Брайдз Холл». Те же худые плечи, те же некрасивые, грубые руки, впалая грудь, редкие волосы, — изрядно поседевшие, гладко зачесанные назад и затянутые тугим узлом на жилистой шее, все тот же унылый, враждебный взгляд, тонкие, плотно сжатые, без намека на женственность, губы. Это была Гертруда Эйбрамз, кастелянша. Я выдавила из себя любезную улыбку и бодро воскликнула:

— Гертруда, рада вас видеть! Как поживаете?

Она не ответила на мое приветствие, по-видимому, уловив в нем фальшивые нотки. Ее лицо оставалось, как всегда, неприязненным.

— Я пришла проверить, не упустила ли горничная чего из вида, — сказала она холодным тоном.

Я заверила ее, что номер в идеальном порядке. И в самом деле, постель была разобрана, ночная рубашка вынута из моего чемодана и аккуратно разложена на кровати, а дорожный швейцарский будильник поставлен на ночной столик. Мне вдруг пришло в голову, что она находилась здесь по какой-то другой причине, но по какой именно — я не могла себе представить.

И на этот раз ее ответ прозвучал сухо и не слишком любезно:

— Очень хорошо, мадам. Тогда — спокойной ночи.

Я пошла проводить ее до дверей. Я не могла избавиться от ощущения неловкости и предприняла последнюю попытку разрядить ситуацию, сказав:

— Гертруда, Нэнси говорит, вы были близки с бедняжкой Мэри. Я потрясена случившимся. Должно быть, вы очень переживаете.

Она обернулась и, глядя на меня в упор, выпалила:

— Нет, я была с ней не ближе, чем со всеми остальными ученицами. Не знаю, откуда Нэнси это взяла.

Я постояла в дверях, пока она не исчезла в темноте, а вернувшись в номер, первым делом опустила жалюзи и плотно задернула шторы на окнах, обращенных в сторону леса, скрытого за сплошной непроницаемой черной стеной ночного мрака, потом разделась и пошла в ванную.

Стоя под душем и смывая нежную, ароматную пену дорогого французского мыла, которое было приготовлено для меня в ванной, я пыталась отвлечься от мыслей, связанных с «Брайдз Холлом», и переключиться на планерные состязания, в которых мне предстояло участвовать в субботу. Но события последних дней снова и снова проносились у меня в голове, а позже, уже лежа в постели с выключенным светом, я погрузилась в воспоминания о годах моего собственного ученичества, которые всю жизнь пыталась вытравить из памяти. Потом я уснула, не преминув мысленно отчитать дочь за то, что она настояла на своем и определила Нэнси в «Брайдз Холл». Я с нетерпением ждала утра, когда смогу уехать отсюда.