— Моя дочь летала на шаре в свадебное путешествие, в Англию, — припомнила я. — Она говорила, что это… ну просто сказка. Земля разворачивается под вами, точно некая волшебная страна; слышно все предельно отчетливо: лай собак, голоса людей. И это с высоты во многие сотни футов.

Мы выпили еще по одной чашке чая, в который добавили, по настоянию Эсси, малую толику самбучной настойки, чем окончательно скрепили наш уговор. В ту самую осень мы предприняли свою первую попытку. Две одинокие женщины, уже не первой молодости, становились с каждым разом все более и более храбрыми. Поначалу расстояния были небольшими, но потом мы начали улетать все дальше и дальше — вплоть до Аризоны. Это не передать словами: крепкий ветер несет вас в поднебесье, внизу убегают назад пески пустыни, и в одно прозрачное утро вы садитесь в Вайоминге. Как это чудесно — плавно скользить над верхушками деревьев, над снежными шапками гор, окрашенными розовыми лучами восходящего солнца!

Наконец мы запланировали романтический перелет на собственном шаре на еще большие расстояния: первой значилась у нас Франция; потом Эсси заговорила о более грандиозных маршрутах. 

— Что ты скажешь о Серенгети [2] , Маргарет? А? Целые стада зебр и антилоп-гну… точно волнующееся море… Ты можешь себе это представить? 

Я могла. И даже очень хорошо.

— Нам придется ограбить банк, — сказала я в шутку, конечно, но в ней была большая доля правды…

Погруженная в приятные воспоминания, я внезапно увидела в зеркало заднего обозрения мигающие бело-голубые вспышки огней полицейской машины и услышала вой сирены. Я было подумала, что сигналят мне, требуя остановиться, — моя скорость была на десять миль выше разрешенной, но машина с воем пронеслась мимо. Она мчалась как вихрь, однако я успела заметить, кто сидел за рулем. Это был Отис Крэмм, один из сержантов Чилмаркской полиции. Его любимым занятием было прятаться в кустах у обочины шоссе и выслеживать автомобилистов, нарушающих правила, с помощью дорогостоящей радарной установки, которую, после многочисленных просьб с его стороны, ему приобрела городская управа.

Большую часть времени Отис проводил за чтением охотничьих и рыболовецких журналов, куда он посылал свои полуграмотные опусы, неизменно отвергаемые редактором. Большим умом он не отличался. Когда он снимал форму и облачался в рабочие брюки, слишком ему короткие, далеко не достающие до его грубых башмаков, то при взгляде на тупое лицо, на усики-кисточки — единственный признак половой зрелости — неизбежно рождалось чувство удивления: как такой человек мог получить звание сержанта? Должно быть, просто не нашлось других кандидатов на эту должность. Его родители — я знала их — были уважаемые люди, опытные рыбаки, выходившие на своем траулере далеко за пределы Менемши. Сын не шел ни в какие сравнения — ни по уму, ни по внешности — с престарелым отцом, а также с матерью, умевшей как никто другой сшить парус, приготовить из даров моря прекрасные блюда.

К еще большему моему удивлению, за первой сиреной почти сразу послышалась другая, и не успела я взглянуть в зеркало, как мимо меня промчалась машина добровольной «Скорой помощи» Чилмарка, буквально на хвосте полицейского автомобиля. Гадая, какая стряслась беда и с кем, я автоматически снизила скорость до разрешенного лимита. Впереди был некрутой поворот, за которым обе машины свернули на Ти-лейн, проселок, проходящий мимо усадьбы «Марч Хаус». Мне сразу стукнуло в голову: «Наверное, что-то случилось с Грейс Чедвик, возраст все-таки… Может, она упала, или с сердцем сделалось плохо…» Я подумала подъехать и узнать, не нужна ли моя помощь, но потом решила: «Не надо, это тебя не касается, Маргарет. Есть много людей, которые живут здесь постоянно, тот же Отис и медики со «скорой помощи». Они проедут кратчайшим путем в Нортроуд, а потом — в новые кварталы, что позади Спринг-Понд.

И я продолжила свой путь среди холмистых полей Чилмарка, откуда открывался роскошный вид на море.

Десятью минутами позже я миновала площадь Битлбаунг. Затем, проехав еще милю, я увидела старый, полуистлевший указатель «Пебблз» и свернула вниз по самой узкой и грязной боковой дорожке, плотно обсаженной с обеих сторон вечнозеленым кустарником. Две-три глубокие рытвины, разбегающиеся из-под колес дикие кролики — и вот она наконец сама, «голубятня» «Пебблз», еще более постаревшая от дождей и ветров; дранка на крыше потемнела, голубая краска на ставнях облупилась и выгорела; к корме полусгнившего траулера «Джанет Би» привязана «Пот-Поурри», собственная лодчонка Эсси со старым одноцилиндровым мотором, на которой она выходила в море ловить омаров.

Допотопный пикап Эсси стоял на грязной утрамбованной площадке у парадного входа. В последний мой приезд этот работяга доставил сюда огромный нейлоновый шар, аккуратно сложенный до размеров средней кушетки, тяжелую плетеную корзину-гондолу, вместительные полотняные мешки, в которых были упакованы емкости с бутаном, и горелку, предназначенную для нагревания воздуха.

Не успела я вылезти из машины, как из раздвижной летней двери появилась хозяйка и встала на плоский гранитный камень, служивший ей парадным крыльцом.

— Ура! Наконец-то! — воскликнула она, и подаренная мне улыбка сняла последние остатки дискомфорта, который я ощущала, памятуя, как несправедлива Эсси к Хедер. Мы обнялись и вошли в дом. Казалось, мы с ней расстались всего лишь пять минут, а не полтора месяца назад.

— Ну как дела? — спросила я. По телефону мы не обсуждали подробности сделки по продаже ею земли. Изобилующие лекарственными травами и полевыми цветами, эти два участка были последним, что оставалось от некогда обширной усадьбы ее отца, почтенного священнослужителя Пекка. Эсси проводила там целые дни, оставляя свой пикап у Оуэна Фулера, у которого она приобретала куриные яйца, маис, лодочное снаряжение и другие нужные в хозяйстве вещи, которые можно было найти среди хлама, скопившегося на его ферме, позади сарая, под затянутым паутиной навесом. Эсси жила на проценты с небольшой суммы, доставшейся ей в наследство; травы, которые она собирала и сдавала в бостонскую компанию, обеспечивали ей некоторый дополнительный доход; еще одним источником средств была ловля омаров.