Отчаявшись вынуть сейф, я поднялась на ноги. Дымом вроде еще не пахнет… Как давно я нахожусь здесь? Пять минут? Десять? Я глубоко втянула воздух. Может, дверь такая плотная, что дым сквозь нее не проходит? Я начала прислушиваться, не гудит ли пламя снаружи. Вроде нет. Может, Эстелла вовсе и не думает поджигать дом? Ведь он стоит больших денег. Может, мне грозит опасность совсем другого рода? Что, если меня не будут искать здесь? Как долго я смогу здесь продержаться в летнюю жару, без воды? А воздух? На сколько мне хватит воздуха в этой маленькой душной комнате?

Острое чувство страха сменилось тупым безразличием и головной болью. И тут я вспомнила, что в первое мое знакомство с детской был момент, когда потянуло легким сквозняком, а вслед за тем показалась любопытная мордочка белки, так меня напугавшей. Я встала неподвижно, стараясь снова ощутить дуновение воздуха, и мне это удалось. Может, это плод моего воображения? Да нет, откуда-то действительно подул едва заметный ветерок, точь-в-точь как тогда.

Откуда поступает этот воздух? Через неплотно вставленное окно? Через пол? Вдруг я вспомнила одну деталь, показавшуюся мне тогда малозначащей и потому забытую: в потолке, над комодом, где я обнаружила джинсы и туфли, потрескалась штукатурка; видимо, там протекала крыша.

Я нашарила стул, придвинула его вплотную к комоду и встала на него. Подняв руку, я ощутила под ней трещину. Из нее текла струйка холодного воздуха.

Я никогда специально не интересовалась, как строят дома, и знаю об этом понаслышке. Но мне известно, что штукатурка в старых домах кладется на порешетку из тонких деревянных планок, которые приколачиваются гвоздями к поперечинам, а те в свою очередь прибиваются к балкам. Если на них не лежит что-то очень тяжелое, их можно отбить ударами снизу и приподнять.

Мысленно я представила себе, как выглядит «Марч Хаус» снаружи. В одном крыле были междуэтажные перекрытия, над которыми располагались помещения для слуг. Попасть туда можно было по задней лестнице, начинающейся в узком кухонном холле. Однако над угловой спальней, как я помнила, не было ничего, кроме ската крыши и пары слуховых окошек, указывающих на то, что там был чердак.

Впервые за все время моего заточения у меня появилась надежда. Мне были нужны какие-то орудия. Но где их взять? Вдруг я натолкнулась на что-то, лежащее у моих ног. Это была деревянная лошадка-качалка. Ею не разбить прочную дверь, другое дело оштукатуренный потолок. Лошадка сделана на совесть, не то что нынешние эфемерные игрушки. Ее голова может быть использована как таран, а нижняя доска — как кирка.

Я с трудом подняла качалку — такая она была тяжелая, но другого выхода не было. Встав на стул, я начала бомбардировать потолок. Посыпались куски штукатурки, пыль, мышиный помет и Бог знает что еще. Я быстро сбила дыхание, у меня закружилась голова, я дважды упала со стула и больно ушиблась, но я продолжала свою работу. Отбитые планки я тянула за концы и вытаскивала. Мои руки и лицо болели от ссадин. Я упала в третий раз и поранила ногу. Но постепенно между потолочными досками образовывалась порядочная дыра.

И вот наконец сквозь щели в настиле просочился слабый свет. Его было еще мало, но он придал мне отчаянную энергию, и я, с обломками бедной лошадки в руках, обрушилась на доски. В какой-то момент мне показалось, что я больше не могу. Я залилась слезами и решила, что придется оставить надежду. Но тут я вдруг увидела, что полосы света стали значительно шире. Я собрала последние силы и ухитрилась нанести еще два отчаянных удара, после чего заржавевшие гвозди со скрипом подались, и на меня хлынул серый чердачный день.

Я была вне себя от радости. Концы досок были прибиты гвоздями к одной из поперечин, которые я обнажила. Если бы я начала свое наступление в другом месте, мне никогда бы не удалось сделать то, что я сделала. Я слезла со стула, пододвинула комод под проделанное в потолке отверстие, подтянулась на руках и просунула в дыру голову и плечи. Еще одно, последнее усилие, и вот я уже стою, обессиленная, запыхавшаяся, взмокшая от пота, на чердаке, а под ногами у меня зияет проделанная мною дыра. На ободранную ногу страшно взглянуть, кожа на пальцах изорвана в клочья, лицо и шея — в подтеках и царапинах; на губах ощущается вкус крови.

Чердак был просторный и загроможденный разным хламом, какой обычно сваливают на чердаки в загородных домах: старые стулья, клетки для птиц, рамы от старых картин, лыжи; даже поломанный бумажный змей, некогда нарядный и яркий, а ныне покрытый толстым слоем пыли.

В дальнем темном углу стоял стул с высокой спинкой. Я глянула и с замирающим сердцем увидела, что в нем кто-то сидит; не вдруг я поняла, что это была всего лишь порванная кукла Пьеро.

Одно из окон выходило на подъездную дорожку, видневшуюся сквозь ветви. Полицейский джип стоял на прежнем месте, но Отиса Крэмма поблизости не было. Наверное, засел где-нибудь в кустах и ведет наблюдение. А может, услышал мою стукотню и пошел выяснить, в чем дело. Я больше не опасалась столкнуться с ним, пожалуй, даже хотела этого.