Помимо своей воли я снова ощутила знакомый холодок страха. И снова моим разумом завладели жуткие картины. Вот Грейс, подлинная Грейс, старая и немощная, в чьем теле угнездился рак, лежит наверху в шезлонге и доверчиво принимает человека, намеревающегося ее убить. Либо она сидит, старая и одинокая, на своем постоянном месте за кухонным столом, доведенная до отчаяния неутихающими болями и мыслями о неумолимо надвигающейся смерти. Раздается стук в дверь. Радуясь гостю, она встает и приветствует его улыбкой, а он, молодой и сильный, заходит со спины и поднимает на нее руку…

Боль у меня в шее еще не прошла, и я вся кипела от негодования; стоило преступнику ударить чуть посильнее, и я могла бы стать его четвертой жертвой.

Я долго сидела у окна, созерцая знакомую картину летнего порта, вносящую чувство умиротворения в мой возбужденный мозг: яхт-клуб Эдгартауна, читальный зал, еще один закрытый клуб: здания обоих клубов построены в виде массивных тесовых кубов, расположенных в конце потемневших от воды лодочных причалов; шикарный катер яхт-клуба, с перилами из латуни, набирающий команду из моряков стоявших на приколе судов; несчетное число мелких судов, начиная с туристических лодок с подвесным мотором, взятых напрокат на одни сутки, до яликов и частных яхт.

А мысли мои вращались вокруг одного и того же. Мы с Эсси исключили из числа подозреваемых Саманту и Эстеллу, не найдя достаточных мотивов. Теперь же я вдруг увидела мотивы, применимые не только к ним обеим, но и к любому, кто знал о сделке Элджера с Грейс; любой человек, достаточно авантюристичный, чтобы увидеть для себя шанс в старости и болезнях, в уединенном существовании другого человека, и достаточно хладнокровный, мог отважиться на подмену, не говоря уже об убийстве.

Внезапно я ощутила себя очень одинокой. И незащищенной. Если мне понадобится помощь, куда обратиться за нею? Кроме того, в голове у меня смятение, она полна противоречивыми идеями, впечатлениями, подозрениями. С кем мне поделиться своими сомнениями? Не с Эсси, конечно, раз я собираюсь нарушить данное ей обещание; не годится для этой цели Хедер — у меня были основания думать, что она не вполне искренна со мной.

И тут на ум мне пришел Питер Деборд. Нет, сказала я себе сразу, он тоже не подходит. Я слишком мало его знаю. Надо выбросить это из головы. И пошло: я выбрасываю, а он снова возвращается. Наконец я сдалась: а почему бы и нет? В тот роковой день он принял боевое крещение или что-то вроде этого. В худшем случае он может мне сказать, что я — сумасшедшая, и посоветует заниматься вязаньем и внучатами.

Однако я не думала, что он это скажет. У меня было такое впечатление, что он вовсе не видит во мне конченую вдову, скорее наоборот: мне казалось, что он считает меня вполне привлекательной. На короткое время я позволила себе чисто женское удовольствие вспомнить два случая, когда я перехватила его взгляд, устремленный на мои ноги; в третий раз он оценивающе оглядывал мою фигуру. «Как это глупо, — сказала я самой себе, заливаясь краской смущения. — Подумай, Маргарет, ты вдвое старше его. Надо обуздывать свои фантазии. Что ты знаешь о его умственных способностях?»

Так говорил мой здравый смысл. Однако более чувствительная половина моего «я» решила, что с умственными способностями у Питера полный порядок. С этой утешительной мыслью я вернулась в постель и погрузилась в глубокий послеполуденный сон. На случай, если этот мерзкий тип, Фишер, найдет мои отпечатки пальцев в комнате Грейс, у меня уже были готовы объяснения цели моего визита. Дело его, принять их или не принимать.

— А почему бы вам, Маргарет, не рассказать все это старой лягушке Фишеру? — спросил Питер.

Мы с ним сидели на днище перевернутого ялика, потемневшего от воды, от времени и приятно пахнущего смолой, водорослями и рыбой. Знакомый нам обоим старик, ловец омаров, вытащил его из воды до отметки верхнего уровня прилива и оставил на галечном пляже Чаппакуиддик, как раз напротив остановки парома. Маленький паром, курсирующий между Эдгартауном и Чаппакуиддиком, стоял здесь ровно столько, сколько требовалось для того, чтобы освободить его открытую палубу от трех легковых машин и грузов, прежде чем пуститься в обратный пятиминутный рейс в Эдгартаун; и так повторялось целый день.

Ярко светило летнее солнце, поверхность воды в гавани была гладкая как стекло. Так часто бывает между ранним утром и полуднем, когда стихает ветер. Множество больших и малых яхт стояли, недвижимые, у причалов, а за ними виднелись доки и причалы Эдгартауна, начинавшие пробуждаться для дневной суеты.

Питер отдыхал после своего любимого развлечения. Даже в полный, казалось бы, штиль он умудрялся поймать ветерок в парус своих саней. На нем был темный костюм, застегнутый до талии на молнию, оставлявший открытыми руки и ноги. Глядя на его бронзовую от загара кожу, черные волосы, посеребренные морской солью, его синие глаза, я ощущала себя школьницей, пришедшей тайком на первое свидание. Я надела свой лучший наряд: белые шорты-«бермуды», хлопковая рубашка цвета лаванды, под цвет ей накидка на плечах и перчатки.

«Что это со мной происходит? — спрашивала я себя. — С какой стати я лезу из кожи вон, чтобы казаться на двадцать лет моложе?»

Мы провели на пляже минут тридцать, и я рассказала Питеру обо всем. Он слушал молча, не перебивая, не комментируя, лишь время от времени кивал либо с сомнением качал головой. Во все время моего рассказа он играл мелкими ракушками, сгребая их в кучу между своих ног, либо выбирал мелкие плоские камушки и кидал их вдоль поверхности воды, которая была теперь гладкой как зеркало. Казалось, его не удивлял ни сам факт убийства, ни мой повышенный интерес к нему.