— Меня пугают твои слова.

— Но ведь, именно, так и обстоит на самом-то деле, — в его голосе слышалась такая горечь и боль, что Кортни испытала новый прилив нежности к Перлу.

Пусть он даже и не любил ее.

Она повернулась к нему и погладила по щеке.

— Идеализм — это прекрасно, — сказала Кортни, неотрывно глядя в его глаза. — Немного поддержать людей, и никаких вопросов.

Он вдруг неожиданно понял, что Кортни важны не эти люди, а только он.

Впрочем, для женщины это было совершенно объяснимо, но Перл добивался от нее не этого — он добивался от нее взаимопонимания.

Он хотел объяснить какие чувства испытывает к этим людям. Хотел сказать, что можно сделать, как спасти.

Но, очевидно, это было бесполезно. Он тяжело вздохнул и отвернулся.

— Я не говорю, что ты лжешь, Перл, — поспешно сказала она, — я верю всему, что ты говоришь, но то, чему я хочу больше всего верить, ты не скажешь.

Ты остаешься, а я уезжаю — вот, что я имею в виду.

Он лежал, прикусив нижнюю губу.

Странный у них получался разговор — оба лежали, отвернувшись друг от друга, и разговор происходил, словно, через стенку.

Они просто не понимали друг друга.

— Я не схожу с ума от того, что не могу убедить тебя ни в чем, — с горечью произнесла Кортни, — но я знаю, что люблю тебя и, надеюсь, что когда-нибудь тебе понадоблюсь.

Она поднялась с кровати и, не обращая внимания на упавшее одеяло, стала собирать с полу свои вещи.

— Послушай меня, Кортни…

Перл предпринял последнюю попытку убедить Кортни, что он не может иначе.

— … как бы тебе это объяснить?

Я только сейчас начал думать над тем, кто я такой, что я делаю, для чего я живу.

Знаешь, странствуя день за днем в одиночестве, когда кругом ни души, а сам ты ничто среди высоких, скалистых ущелий. Иногда ты оказываешься на берегу зеркально гладкой, зеленой реки. Присаживаешься на гладкие, оббитые водой за многие тысячелетия камни и думаешь: «Что же происходит со мной, человеком, наделенным чувствами и зрением? Откуда я взялся на земле и, что совершаю, пока еще живу?».

Кортни застыла посреди комнаты с грудой вещей в руках.

Она почти никогда не слышала от Перла разговоров о жизни и ее назначении. В общем, это ее немало удивило.

Но, если бы она знала, что такое человек, который вынужден проводить целые недели подряд в одиночной палате, это не стало бы для нее сюрпризом.

Только там Перл задумался о сущности происходящего.

В общем-то, эти вопросы давно не давали покоя Перлу, но Перл их осознавал скорее на эмоциональном, чувственном уровне, а времени задуматься и оформить это в виде мыслей, у него не было.

Теперь же, когда он попал в клинику доктора Роулингса, у него появилась для этого подходящая возможность.

К сожалению, у него не было почти ни одного собеседника, с которым он мог поделиться своими мыслями.

Лишь Келли была благодарным слушателем, которая готова была проводить с ним целые дни и ночи, увлеченно слушая его рассказы.

Именно, поэтому по отношению к ней Перл чувствовал благодарность и понимал, что с каждым днем все лучше и лучше относится к этой девушке.

Теперь он пытался объяснить, хоть что-то из того о чем думал, Кортни — девушке, которая была влюблена в него.

Правда, он не испытывал иллюзий — скорее всего, его слова утонут в этом, казалось бы маленьком, но разделявшем их прочной стеной, пространстве.

— Мы берем, — возбужденно продолжал он, — всю свою жизнь мы берем у света, воздуха, воды, зелени, а даем ли мы что-нибудь взамен?

Я не говорю уже о том, что мы успели уничтожить — уничтожить в самих себе.

Но разве таков непреложный закон?

Разве человеку свойственно лишь брать и отнимать. Неужели никому не приходит в голову положить конец. Положить конец этому извечному.

Брать и призадумываться над тем, чтобы давать.

Земле не нужны наши подачки, небу тоже не нужны наши подачки. Кому же мы тогда нужны, если не людям…

Если не тем, кто рядом с тобой? Кортни изумленно прошептала:

— Как страшно. Ты снова пугаешь меня.