Шрифт:
Томас Хадсон отхлебнул из стакана.
— Приятно, — сказал он.
— Тебе всегда нравилось. Все будет хорошо, Том.
— Да уж все, что мы сейчас можем сделать, надо делать как следует.
— Главное — отдохни хорошенько.
— Постараюсь.
Генри сошел вниз, и Томас Хадсон услышал приближающийся стук шлюпочного мотора. Стук затих, послышались голоса, потом снова стук, но уже удаляющийся, Томас Хадсон немного подождал, прислушиваясь. Потом взял стакан и высоко через борт выплеснул его содержимое, а ветер подхватил это и отнес к корме. Томас Хадсон сунул стакан в подходящую по размеру ячейку в тройном стеллаже и ничком растянулся на надувном матраце, обняв его обеими руками.
В этих пальмовых шалашах у них, наверно, были раненые. А может быть, они просто хотели спрятать побольше народу. Но навряд ли. Будь их много, они бы заявились сюда в первую же ночь. Надо было мне самому поехать на берег. Впредь так и буду делать. Хотя Ара и Генри молодцы первый сорт и Вилли тоже молодец. И я должен быть молодцом. Да уж постарайся сегодня вечером, сказал он себе. И устрой им травлю, настоящую и без пощады, не делай ошибок и смотри, чтобы как-нибудь их не прозевать.
VIII
Он почувствовал, что его трогают за плечо. Это был Ара, и он сказал:
— Том, одного мы достали, Вилли и я.
Томас Хадсон сбежал вниз, и Ара за ним.
Немец лежал на корме, закутанный в одеяло. Под головой у него были две подушки. Питерс сидел рядом на палубе, держа в руках стакан с водой.
— Посмотрите, что у нас тут есть, — сказал он.
Немец был очень худ, подбородок и впалые щеки уже обросли белокурой бородкой. Волосы у него были длинные и спутанные, и в последнем дневном свете, какой бывает, когда солнце почти уже зашло, он был похож на святого.
— Он не может говорить, — сказал Ара. — Мы с Вилли уже пробовали. И между прочим, держись так, чтоб ветер не дул от него к тебе.
— Да, я еще с трапа учуял, — сказал Томас Хадсон. — Спроси, не нужно ли ему чего-нибудь, — обратился он к Питерсу.
Радист заговорил с пленным по-немецки, и тот повел глазами на Томаса Хадсона, но ничего не сказал и не повернул головы. Томас Хадсон услышал стук мотора и, оглянувшись на бухту, увидел шлюпку, выплывавшую из огней заката. Она была так нагружена, что сидела в воде выше ватерлинии. Он снова поглядел на немца.
— Спроси, сколько их там. Скажи: нам надо знать. Скажи: это очень важно.
Питерс снова заговорил с немцем — мягко и, как показалось Томасу Хадсону, даже ласково.
Немец с трудом выговорил три слова.
— Он говорит, что ничто не важно, — сказал Питерс.
— Скажи: он ошибается. Мне необходимо знать. И спроси, не сделать ли ему укол морфия.
Немец дружелюбно посмотрел на Томаса Хадсона и произнес три слова.
— Он говорит, теперь ему уже не больно, — сказал Питерс. Он быстро заговорил по-немецки, и опять Томас Хадсон уловил в его речи ласковую интонацию, но, может быть, такая интонация была присуща самому языку.
— Уймись-ка, Питерс, — сказал Томас Хадсон. — Переводи только то, что я говорю, и переводи точно, слышишь?
— Да, сэр, — сказал Питерс.
— Скажи ему, что я могу заставить его говорить.
Питерс что-то сказал немцу, и тот обратил глаза к Томасу Хадсону. Это были старческие глаза, вставленные в лицо молодого человека, только постаревшее, как стареет топляк, и почти такое же серое.
— Nein, — медленно выговорил немец.
— Он говорит — нет, — перевел Питерс.
— Это я и сам понял, — сказал Томас Хадсон. — Вилли, пойди принеси ему теплого супа и коньяку немного захвати. Питерс, спроси его, если я не буду требовать, чтобы он говорил, так, может, он все-таки не откажется от морфия? Скажи, у нас его много.
Питерс перевел, и немец посмотрел на Томаса Хадсона и улыбнулся скупой северной улыбкой.
Он что-то почти неслышно сказал Питерсу.
— Он говорит спасибо, но ему уже не нужно, а морфий лучше поберечь.
Тут он еще что-то тихо сказал Питерсу, и тот перевел:
— Он говорит, вот на прошлой неделе морфий был бы ему очень кстати.
— Скажи ему, что я уважаю его за его мужество, — сказал Томас Хадсон.
Антонио уже подходил на шлюпке вместе с Генри и остальными, ездившими на Мегано.
— Потише поднимайтесь на борт, — сказал им Томас Хадсон. — И держитесь подальше от кормы. Там у нас фриц умирает, и я хочу, чтобы он умер спокойно. Что вы обнаружили?
— Ничего, — сказал Генри. — Ровнехонько ничего.