Так продолжалось три года. Каждый раз, высаживая пассажира где-то поблизости, он наносил короткий визит, после которого девочка долго не могла вернуться к нормальному ритму жизни. А однажды, в воскресный день, он поцеловал Сьюзан в волосы и сказал Эдит: «Послушай, возьми пальто и пойдем в трактир. Подожди нас, принцесса, и ни о чем не беспокойся. Мы вернемся домой после пары стаканчиков».

За рюмочной джина и пинтой пива он рассказал ей об американке, которая приехала сюда на праздник: «Я просто посадил ее в машину – короткая поездка от «Лейс-холл» до «Сказаний о Робине Гуде». Кто бы мог подумать, что мы так подружимся?» Она пригласила его в Америку, обещала поручиться за него, помочь устроиться на новом месте, подыскать работу. «А Сьюзан?» – спросила Эдит. «Она сможет приезжать но мне. В каникулы. А я вышлю ей деньги на дорогу».

Все, что они получили от него – почтовые открытки и Микки Мауса, потерявшего ногу во время полета. Сьюзан обижалась, плакала, говорила, что ей все равно. Так было до того дня, когда она в первый раз не пришла ночевать домой, а утром, выйдя из красной с золотом «кортины», за рулем которой сидел двадцатипятилетний парень, заявила матери прямо в лицо: «Это моя жизнь, и я буду жить, как хочу, а ты не мешай мне». Это произошло за несколько дней до ее пятнадцатилетия.

Эдит взглянула на стоящий у камина чайник:

– Не думаю, что его стоит пить?

– Я приготовлю свежий. – Резник попытался выдавить из себя улыбку.

– Нет уж, позвольте, я это сделаю сама. – Она поднялась. – Все-таки это мой дом, мое бунгало. Вы не забыли, что пришли ко мне в гости?

Он последовал за ней в такую маленькую кухню, что всякий раз, когда ей надо было достать ложку или пакет молока, ему приходилось задерживать дыхание и втягивать живот.

– Ей было шестнадцать, когда она забеременела, – продолжала Эдит в ожидании, пока заварится чай. – Странно, что это не произошло раньше. Все мои просьбы быть осторожней, вы понимаете, приводили только к грубости. Она заявляла, чтобы я занималась своими делами и оставила ее в покое. Наверное, мне следовало быть понастойчивей, закатить ей сцену, как бы она ни брыкалась и ни кричала, потащить ее к доктору, к кому-то еще, кто мог бы помочь. – Глубоко вздохнув, она стала разливать чай. – Но я ничего этого не сделала, оставила все как было. Посмотрите, – она протянула ему чашку с блюдцем, – не слишком крепко?

Резник кивнул – все хорошо, и они вернулись в гостиную.

– Потом оказалось, – голос Эдит звучал монотонно, без эмоций, – что она попала в компанию парней, которые передавали ее друг другу, как подстилку. Она могла забеременеть от любого из них, и все, конечно, отказались от будущего ребенка. Сьюзан была напугана, приходила в ужас от одной мысли, что над ней будут смеяться, указывать пальцем, да к тому же медицинское обследование – кровь на анализ и все такое прочее.

Эдит, не вставая, наклонилась вперед и стряхнула пепел с сигареты на бежевые плитки, которыми был выложен пол вокруг камина.

– Она могла бы сделать аборт, но была слишком напугана. Все, о чем она могла говорить – оставить ребенка в больнице. Мне кажется, где-то в душе я надеялась, что, после того как она родит и подержит ребенка на руках, все изменится. Но нет. Сьюзан думала только о себе. Ничего, что требовало от нее больших усилий, чем открыть рот или раздвинуть ноги, она не хотела знать.

Эдит резко опустила чашку на блюдце и взглянула прямо в лицо Резнику.

– После того, что я натворила с воспитанием собственной дочери, как я могла даже подумать, что сумею кого-то воспитать?!

– Послушайте, – Резник отставил чай, загасил сигарету и протянул ей обе руки, – в том, что произошло, вашей вины нет.

Прошло немало времени, прежде чем она прошептала:

– Нет? А кто убежал и оставил ее? Кто зашел за угол купить пачку сигарет? Кто?

Резник отпустил ее, только когда почувствовал, как онемели его руки, и решил, что брюки от жара камина должны вот-вот загореться.

Дождь на улице прекратился, но порывы ветра резали, как ножом. Прежде чем сесть в машину, он какое-то время стоял, слушая шум моря, глухие раскаты прибоя. Больше ему здесь делать было нечего, он повернул в замке ключ зажигания, освободил ручной тормоз, вытянул подсос и зажег сигнал поворота.

– Ты это уже читал?

– Что ты сказала?

– Я спросила, ты читал…

– Лоррейн, это бесполезно. Я не слышу ни одного слова.

Лоррейн знала, что вздыхать или качать головой бессмысленно. Она отодвинула газету в сторону и отпила кофе без кофеина «Голд бленд» из красной кружки с надписью «Нескафе». На плите на слабом огне кипели картофель и морковь, через пять минут туда надо будет высыпать горошек из большого пакета, добавить чайную ложку сахара и щепотку соли, как обычно делала ее мать. Тогда же надо будет проверить духовку. Если рыба в фольге будет готова, ее надо переставить и подправить температуру для любимого Майклом датского яблочного пая «Сара Ли», промазанного простым и заварным кремом.

– Ты прекрасно знаешь и все равно постоянно так делаешь, – раздраженно произнес Майкл, войдя в кухню с полотенцем, которым продолжал вытирать волосы.

– Что ты имеешь в виду?

– 3адаешь мне вопросы, когда я принимаю душ, хотя знаешь, что я не могу услышать, о чем ты говоришь.

– Майкл, я не нарочно.

– Хорошо. – Он наклонился поцеловать ее в щеку, но промахнулся и чмокнул в шею. – Что бы ты ни говорила, я не слышал.

Этот дом они купили год тому назад за сумму на пять тысяч меньше первоначально запрошенной и были довольны своим приобретением. Им повезло, потому что в тот период дела на рынке недвижимости шли далеко не блестяще, так что им достались в придачу еще ковры и занавески. Это было совсем не лишнее, хотя, как уверяла Лоррейн, они совсем не в ее вкусе и она тут же выбросит их, как только они смогут себе это позволить. Но зато Лоррейн настояла на установке нового оборудования на кухне с таким покрытием, чтобы достаточно было только провести тряпкой и все блестело, а также заменила газ на электричество. Рядом с кухней была маленькая комнатка: «Наверняка нам не слишком дорого обойдется сделать из нее душевую? Тогда нам не придется наступать друг другу на пятки по утрам».