– Ну вот, друг мой механик, - говорил Федя.
– Видишь ли ты пень?

– Вижу. А чего?

– Да ничего. Замечательный пень, можешь мне поверить.

– Пе-ень?
– спросил шофер.
– Пень, значит… Так… Пень… - Он булькнул горлом и проревел: - Ты на него смотреть меня заманил… балалайка?

– А тише, - сказал Федя.
– Тише, механик. Этого пенечка вчера не было. Се ля ви.

– «Ля ви»?
– визгливо передразнил шофер.
– Значит, я тебя довез. А кто твою балалайку обратно понесет?
– заорал он, и я быстро подался вперед, чтобы видеть не только их ноги.
– И кто тебя обратно понесет?

Федя сиганул вбок, и между ним и шофером оказался тот самый пень. Шофер бросился на Федю. Нет, он хотел броситься, он пригнулся уже и вдруг охнул, поднял руки к груди и опустился в одуванчики. Все было так, как с двумя предыдущими людьми, только они удерживались на ногах, а этот упал.

Впрочем, он тут же поднялся. Спокойно так поднялся и стал вертеть головой и оглядываться. И гитарист спокойно смотрел на него, придерживая свою гитару.

Я толкнул локтем Степана. Он - меня. Мы старались не дышать.

– Это красивая местность, - проговорил шофер, как бы с трудом находя слова.

Гитарист кивнул. Шофер тоже кивнул.

– Я - Угол третий. Ты - Треугольник тринадцать?
– проговорил гитарист.

Шофер тихо рассмеялся. Они и говорили очень тихо.

– Он самый, - сказал шофер.
– Жолнин Петр Григорьевич.

– Знаю. И где живешь, знаю. Слушай, Треугольник… - Они снова заулыбались.
– Слушай… Ты водитель. Поэтому план будет изменен. Я не успел доложить еще, но план будет изменен без сомнения…

– Развезти эти… ну, коробки, по всем объектам?

– Устанавливаю название: «посредник». План я предложу такой - отвезти «большой посредник» в центр города. Берешься?

Шофер покачал головой. Поджал губы.

– Риск чрезвычайный… Доложи, Угол три. Я - как прикажут…

Степка снова толкнул меня. Я прижимался к земле всем телом, так что хвоя исколола мне подбородок.

– Меня Федором зовут, - сказал гитарист.
– Улица Восстания, пять, общежитие молокозавода. Киселев Федор Аристархович.

Шофер ухмыльнулся и спросил было:

– Аристархович?
– Но вдруг крякнул и закончил другим голосом: - Прости меня. Эта проклятая… ну как ее… рекуперация?

– Ассимиляция, - сказал гитарист.
– Читать надо больше, пить меньше. Я докладываю. А ты поспи хоть десять минут.

Они оба легли на землю. Шофер захрапел, присвистывая, а Федя-гитарист подложил ладони под затылок и тоже будто заснул. Его губы и горло попали в полосу солнечного света, и мы видели, что под ними шевелятся пятна теней. Он говорил что-то с закрытым ртом, неслышно; он был зеленый, как дед Павел, когда лежал в гробу. Я зажмурился и стал отползать, и так мы отползли довольно много, потом вскочили и дали деру.

Далеко мы не убежали. У дороги, у голубого грузовика, спокойно светящего зеленым глазком, остановились и прислушались. Потони не было. Почему-то мы оба стали чесаться - хвоя налезла под рубашки или просто так, - в общем, мы боялись чесаться на открытом месте и спрятались. Рядом с машиной, за можжевельником. Эта часть лесопарка была как будто нарочно приспособлена для всяких казаков-разбойников: везде либо елки, либо сосенки, можжевельник еще, а летом потрясающе высокая трава.

– Дьявольщина!
– сказал Степка.
– Они видели нас… Ох как чешется.

– Они - нас? И при нас все говорили?

– Ну да, - сказал Степка.
– Они понарошку. Чем нас гнать, отвязываться, они решили мартышку валять. Дьявольщина!.. Чтобы мы испугались и удрали.

– Хорошо придумано, - сказал я.
– Чтобы мы удрали, а после всем растрезвонили, что шофер Жолнин - «Треугольник тринадцать». Тогда все будут знать, что он сумасшедший или шпион. Т-с-с!..

Нет, показалось. Ни шагов, ни голосов. Через дорогу, у обочины, тихо стоял грузовик. Солнце взбиралось по колесу к надписи «таксомотор».

– Да, зря удрали, выходит, - прошептал Степка.

Зря? Меня передернуло, как от холода. Все, что угодно, только не видеть, как один храпит, отвалив челюсть, а второй говорит с закрытым ртом!

– Хорош следопыт!
– фыркнул Степка.
– Трясешься, как щенок.

– Ты сам удрал первый!

– Ну, врешь. Я за тобой пополз. Да перестань трястись!

Я перестал. Несколько минут мы думали, машинально почесываясь.

– Пошли, - сказал Степка.
– Пошли обратно.