Словно легкий ветерок пронесся в храме, иные свечи сами собой потухли, задымились…

Иероним обернулся, увидел босяка, сдвинул сурово густые седые брови, но не сбился, продолжая литургию. Бабки зашикали, зашипели:

– Куда прешься, Ирод? В святое место в таком виде… Изыди, окаянный!..

Откуда ни возьмись, появился староста, взял крепко за руку, вытолкал насильно за порог. Швырнул пастушка наземь в густую пыль. Крикнул злобно:

– Чтобы и духа твоего здесь не было!

И осекся… На него неугасимой яростью смотрели из темноты два немигающих огонька. Патрик прыгнул стремительно, но Фаддеичу сильно повезло – лишь ворот, да полрубахи остались в зубах зверя, а на шее багровела ссадина от грозных клыков… Юркнул перепуганным зайцем за дверь, закрылся на засов, начал креститься, благодарить…

Ивашка поднялся, отряхнулся, глянул на темный пустой крест, поманил рассерженного пса. И они неспешно побрели восвояси…

На следующий день после обеда, к бабке Агафье заглянула Марина Геннадьевна, врач сельского медпункта, высокая статная сорокачетырехлетняя женщина, удивительно обаятельная и добросердечная.

Она стала вдовой несколько лет назад. Муж – агроном, еще совсем юной привез ее сюда. Они и познакомились где-то там, в своих институтах. Жили, душа в душу, любили… Их очень уважали в селе, хвалили, брали пример, завидовали…

Но после тяжелой неизлечимой болезни муж скончался и оставил Марину одну. Детей у них так и не было. Она долго, сильно переживала, не хотела жить, скорбела… Но все же успокоилась, оправилась, ободрилась. Казалось, нашла что-то для себя, для своей тонкой души. Стала чаще посещать церковь, много читала, думала…

Вот и вчера она была там, все видела и слышала. Принесла Ивашке кое-какие вещи, оставшиеся от мужа, велела бабке передать, чтобы зашел к ней вечером, подшить, подогнать остальное.

После вечерней зорьки Ванька появился во дворе. Марина подоила корову, шла с полным ведром молока, увидела, остановилась. Он подошел, и вдруг, опустился на колени, приник лицом к пахнущей парной свежестью руке…

– Благодарен Вам. Вы…Вы… милосердная!

Она зарделась, заволновалась, забеспокоилась чего-то. Разозлилась.

– Ну-ка, поднимись. Ишь ты, и манерам обучен… Откуда ты взялся такой кавалер? – спросила с иронией.

Тот выпрямился, стоял какой-то подавленный, молчал.

– Помоги вон, ведро донести, – он взял, потащил в дом.

Марина смотрела на его субтильное тельце, и острая волна неизведанной материнской нежности поднималась к горлу. Глаза быстро промокли. Утерлась подолом, пошла вослед.

Ивашка опустил ведро на скамью, сел рядом, уставившись в пол. Она зашла в куть, загремела там тазами, ведрами, выволокла какое-то огромное цинковое корыто, поставила посреди горницы.

– Ну-ка снимай свою хламиду, хоть помою тебя, пока вода горячая еще.

Ванька не двигался, притаился…

– Снимай, снимай, я не смотрю, – вышла за водой.

Он сидел в этом корыте, сжавшись, но, как-то совершенно не испытывая стыда. Марина мылила его косматую гриву, омывала чистой водой. Грубой, жесткой вихоткой терла тощую спину с выступающими ребрами.

– Чего же худой такой, аль не кормит бабка? – ей было жаль его, у нее мог быть такой же сын…

– Кормит… – Ивашка преображался на глазах. Она взяла ножницы, остригла, подровняла непокорные волосы. После, сидел на лавке, умиротворенный, чистый. Косил глазом в экран работающего телевизора, слушал.

Марина вынесла грязную воду, прибралась, поставила чай. Сели за стол. Пили чай с ватрушками, молчали. Не было неловкости, неудобства.

– Что же привело тебя в наши края? – она смотрела в его детские светлые глаза, понимая, что человек он необычный, не нормальный какой-то…

– Я пришел учиться, – он говорил серьезно, не поднимая головы, глухим, сжатым голосом.

– Чему же здесь можно научиться?
– Марина очень удивилась ответу, заинтересовалась…

– Я пришел учиться Красоте, – голос звучал ровно, явственно, убежденно.

– Красоте? – она не поверила, смотрела на него испуганным, жалостливым каким-то, взглядом, ничего не понимая. – Что же такое Красота?

Ванька начал говорить. С какой-то внутренней силой, твердо, очень необычно, неожиданно.

– В сущности своей, это проявление Божественной благодати, исходящей для спасения мятущихся душ. Она многогранна и непосредственна. Бывает не всегда видима, но несомненно, незримо осязаема и чувственна. Иногда, вдруг, раскрывается таким восхитительным цветущим бутоном, таким сияющим узором, такой ослепительной радугой, что тает лед, сходит копоть, разламывается поросшая плесенью неверия короста, омывается Душа слезами благодарения.