На нашей полянке много птиц поёт. Только я не вижу, где они прячутся. И туристов тоже много. Они часто говорят слово на «бля» и не прячутся. Я спросил, что оно означает. Ведь это что-то важное, если его люди постоянно повторяют. Чаще, чем волшебные слова «спасибо» и «пожалуйста». Может быть, мне его тоже использовать?

– Сейчас наслушается здесь ребёнок всякого! – начал сердиться папа.

– Да, одна твоя чаша чего стоит, – ответила мама. – А слово это – никакое не ругательство. Его и те, кто в древности в Аркаиме жил, говорили. «Бла» значит по-протоиндоевропейски – «дуть», а то, что Лёша произнёс – означает «пустое», «обман».

– О, теперь поняла, почему в кино говорят: «бла – бла – бла». Болтовня, получается, – сказала Динка.

– А потом слово стали употреблять неправильно, оно испортилось, стало ругательным, – закончила мама.

– Всё, всё портится, даже слова! – огорчился папа. – Конец света.

Мне показалось, что он хотел добавить это пустое слово, но только выдохнул и полез в палатку.

Я ещё посидел, слушал, как невдалеке разговаривали соседи, и переводил про себя на индоевропейский. А ведь получалось, что они этим словом отменяли всё, о чем говорили! Всё делали пустым. Пустой звук.

Я долго не мог уснуть, думал про прошлое и будущее. Про то, что я – это мост. Я весь сделан из прошлого. Каждая моя клетка была клеткой кого-то другого. А что же тогда я сам? Есть у меня чего-нибудь моего? Я – как все. И одеваюсь, как все, и учусь, и внешность обычная. Динка, она хоть старается быть на кого-то знаменитого похожа, выделиться из толпы. Динка – мостик, который хочет пристроиться рядом с каким-нибудь Бруклинским мостом и стать Мостиком, Который Рядом с Бруклинским. А я – как все, я просто мост. Что я несу из прошлого в будущее? Набор атомов? Я – мешок для атомов. Почему-то обидно. И навряд ли это так. Потому что…

Я не понял до сих пор, снилось мне всё это или я сам придумал. Потому что, если не сам, то придётся признать: Аркаим – место необычное, дома-то мне такие сны не снились. Если сам, то мне, возможно, стоит пойти на психологический или философский факультет. Утром я знал ответ! Я не стану богатым, как Ротшильд или любой другой миллиардер. Потому что… Потому что все богачи, которые сами себе капитал заработали, а не у родителей отжали, в детстве были несчастными или очень бедными людьми. У некоторых не было родителей. Многие не ели досыта. Поэтому самой большой мечтой у них было – разбогатеть. Некоторые уже в детстве продавали родственникам какую-нибудь ерунду. Другие на свалках разыскивали антиквариат и этим торговали. Они каждый свой поступок сверяли с целью: приведёт он к богатству или нет.

Куча денег – это просто не настоящая моя мечта. Моя мечта – иметь лошадь. Не побеждать в корриде или скачках на ней, нет, просто иметь свою лошадь. Я бы Лёшку научил не бояться лошадей. И других людей тоже. Люди, когда они рядом с лошадью, перестают быковать, становятся как-то проще и лучше. Вот бы люди друг с другом вели себя так, как лошади. Не дёргали друг друга, не завидовали. Здорово было бы проехать на лошади по тем дорогам, где индоевропейцы шли. Но дело не в лошади, а в мечте.

Мечта – это то, что отличает тебя от других. У кого-то иметь миллион, у кого-то – лошадь. Получается, это то, для чего ты родился на Земле! То, что даёт смысл мешку с атомами.

Димка сегодня во сне хохотал, пришлось его разбудить. А Лёха возился, потому что вчера обгорел. Ещё бы, шатался в бэтмановском плаще на голое пузо. Пришлось мазать его кремом. Я чувствовала себя просто сестрой милосердия какой-то. Потом оказалось, что мама с папой тоже не спят. Мама рассказывала, как жили древние аркаимцы. Прислушиваться не хотелось, мы взяли спальники и перебрались к ним в палатку. Стало ужасно тесно, поворачиваться на другой бок приходилось всем одновременно, по команде. Папа болел после скачки и требовал привилегированных условий: лежки на животе.

– Они жили очень экологично, – рассказывала мама то, что ей поведали учёные. – У них была канализация. Они говорили: прежде чем вымыть в воде посуду, подумай о чистоте воды. Когда шёл дождь, они не выходили на улицу, чтобы не замарать дождевую воду…

– Нале – во! – скомандовал папа.

– У них мозги были устроены совсем по-другому, – продолжала мама. – Мы вот сейчас думаем только о деньгах…

– Не только… – подал голос Лёшка.

– Не только, – согласился папа. – Ещё о больших деньгах, о кредитах и ипотеке. Напра – во.

– Это всё одно. А они шли совсем другим путём. Они думали не о деньгах, а о жизни, о счастье, о вечности, о добре и зле, и чтобы добро победило.

– И где они теперь, – пробормотал папа, – со своим добром? Кру – гом.

– Это загадка. Никто не знает, куда они ушли, где осели и почему иногда возвращались к сожженным городам, восстанавливали их до последнего столбика.

Мы стали обсуждать, зачем же они сожгли город, и, окончательно проснувшись, выбрались из палатки, продолжили разрабатывать версии уже на улице, укутавшись в спальники. Если бы это была экологическая катастрофа, то зачем бы они сжигали город? Может быть, начиналась какая-то болезнь? И они знали: чтобы зараза не распространилась, надо сжечь поселение. Но что это за болезнь, когда город надо сжигать, а вещи-то нет? Если только это психическая, духовная какая-то зараза…