Бабушка почти не замечала Китку. Во всяком случае, я не помню, чтобы она когда-нибудь взяла его на руки, поцеловала. Чего не скажешь про деда. Тот жалел малька, не спускал с рук. Было просто удивительно видеть их вместе – до того они были похожи. Когда дед прижимался щекой к пухлой щёчке с ямочкой, было впечатление, что это один и тот же человек. Просто в разном возрасте. Вот до чего они были похожи.

Всё изменилось, когда деда не стало. Однажды он не пришёл с работы. Утром уборщица открыла кабинет – а он сидит, откинувшись в кресле, давно холодный… Потом констатировали: инсульт.

После похорон бабушка закрылась в спальне, но её рыдания были слышны сквозь дверь. А потом она словно онемела. Всё делала молча. Перестала общаться с соседями и подругами. В доме стало невыносимо. Все почему-то разговаривали вполголоса. Задвинули в угол большой круглый стол, за которым всегда собирались большой компанией. К нам перестали ходить гости.

Но мне тогда было не до того. Никита болел – у него была двусторонняя пневмония. Наш сосед, мировое педиатрическое светило, приходил по вечерам и долго расспрашивал меня о состоянии братишки. Оставлял мне лекарства, научил делать уколы. Помню, как мне было страшно в первый раз прикоснуться к исколотой попке малька. Как я старательно протирал ваткой место укола, рисовал на ней йодную сетку. Как поил горькими лекарствами. Как до полного изнеможения ходил и ходил по комнате, укачивая измученного малыша.

Я помню, как перебил маму, когда она спрашивала какой торт мне купить на День Рождения – «Прагу» или «Птичье молоко».

– А кто будет с Никитой сидеть?

– Я попросила Елизавету Николаевну.

– Нет.

– Прости, что?

– Нет. У меня не будет Дня Рождения. Никита болеет.

– Но…

– Ты же знаешь, что он с чужими плачет. А у него и так температура. А будет реветь, ещё наорёт.

– Но Лёшенька…

– Нет, я сказал!

Вот так я и встретил свой тринадцатый День Рождения – с горящим маленьким тельцем в руках.

– Это вы к Кареву?

– Я.

– Идите в восьмой кабинет. Поговорите с врачом.

Китка рос умненьким, очень впечатлительным мальчиком. Помню, бабушка читала какую-то страшную сказку, в которой кто-то кого-то съел. Я еле успокоил братика, так он расплакался.

Ещё он очень любил музыку. Он был ещё совсем крохой, когда дядя Коля заметил, что стоит поставить пластинку с нежной негромкой мелодией – и малёк замирал, слушая. Особенно, почему-то ему полюбилась «Лунная соната». Чтоб он ещё в ней понимал - в три-то года?

– Ну, как, как это объяснить? – поражалась бабушка.
– Ведь это и Витюшина была любимая вещь!

И надолго замолкала, вспоминая деда.

– Вы понимаете, что я обязан сообщить в милицию? – Врач оказался почти моим ровесником. – Я обязан…

– Ты моего братишку на ноги поставить обязан. С остальным я сам всё решу.

Небо за окном провисло чуть не до самой земли. Тяжкие тучи волоклись, цепляя брюхом за верхушки деревьев.

Неожиданно по ноге легко хлопнули. Прямо по ране. Я едва сдержался от того, чтобы не взвыть.

– Вижу, что разобрался. – Хирург недобро сощурился. – Сильно?

– Да нет… так… чтобы думали в другой раз…

– Балда! Я спрашиваю – тебя сильно зацепили?

Я пожал плечами:

– Нормально. Заживёт.

– Штаны снимай. – Он уже мыл руки. – Снимай-снимай, я посмотрю.

В первый свой школьный день Никитка пришёл в слезах:

– Мне сказали, что я не твой брат! Я тебе не родной!

«Суки». Нашёлся же доброхот. «Узнаю, кто натрепал, убью!»

Пришлось прижать его к себе:

– Ну, что ты… самый родной. – Я сидел перед ним на корточках и вытирал зарёванную мордочку. – Ты ж мой братка. Самый родной и любимый.

Никитка кинулся мне на шею:

– Лёшенька, я тебя люблю!

– И я тебя, родной. – Я гладил узкую спинку. – И я тебя.

Анестезия была качественной. Девять швов, а я почти ничего не почувствовал. Только повело маленько, когда со стола слезал. Врач, кстати, тоже оказавшийся Лёхой, шутливо треснул меня по загривку:

– Герой! Думать же надо! А если б инфекция?

– Я коньяком…

– Оно и видно, что за тебя коньяк думал. – Он осторожно вёл меня по коридору к своему кабинетику.

Помог лечь, стянул кроссовки, укрыл каким-то стареньким одеялом.

– Лежи. Сейчас наркоз отходить начнёт. Отлежишься, пойдёшь.

Лёха мотался по всему отделению, писал какие-то бесконечные назначения. Дождь мерно барабанил по подоконнику. Я уже почти уснул, когда меня потрясли за плечо:

– Ты как?

– Пойдёт.
– Было больно.

– Ясно. Чаю хошь?