– Первый вопрос покажется тебе до жути банальным, но без него как-то нелогично, поэтому начти, пожалуйста, с первых данных своей биографии.

– Легко. Я родился 7 декабря 1984 года. В один день с Томом Уэйтсом. То есть не совсем в один день, конечно, а на три с половиной десятка лет позже. Но самое интересное, что Том Уэйтс – любимый певец моей мамы, поэтому я всегда пытаю ее на предмет того, специально она подгадывала или нет (смеется).

– Город, насколько я понимаю, Питер?

Да, Питер. Район Купчино, в котором я всегда жил и откуда практически не выезжал. Мои мама и папа закончили философский факультет СПбГУ, высокоинтеллигентные такие родители.

– С книжками, значит, в семье проблем не было. А как с музыкой?

– Музыкой меня начали потчевать с ранних лет. Ставили подряд все пластинки, и со временем определились мои фавориты. Больше всего мне нравился четвертый альбом Led Zeppelin, сборник песен The Rolling Stones и практически полная дискография The Beatles. Все, как и полагается для того времени, на пластинках Всесоюзной фирмы грамзаписи «Мелодия». Собственно, Led Zeppelin, The Rolling Stones и The Beatles – три основные группы, которые я слушал в детстве. «Веселые ребята» или «Браво» мимо меня тоже не прошли, но все же это было вторично.

– У меня почему-то складывается ощущение, что ты домашний ребенок. Я угадал?

– Не знаю, насколько я вписываюсь в понятие «домашний», но в детском саду я провел ограниченное количество времени. Это факт. Мне так сразу же не понравилось, поэтому я безбожно косил от того, чтобы туда ходить.

– Интересно, как это выглядело?

– Ну, например, я знал, что если поесть на улице снега, можно простудиться и заболеть на недельку. Мама на работе возьмет больничный, и в детский сад мне идти не придется. С друзьями у меня там как-то не сложилось, в тихий час я вообще ни разу не спал – просто лежал, и у меня в голове играло музло. Так что заточить снега и посидеть дома – самое оно! Пару раз я это проворачивал точно. А в третий немного переел снега, еще сосулек сверху накинул и заработал сильный отит. С тех пор я правым ухом слышу чуточку хуже, чем левым. Зато добился своего: в детсад меня больше не отдавали. Моим воспитанием занялась мама, потому что папа работал на трех работах.

– Мама справилась?

– Не мне судить, но думаю, что да (смеется). Во всяком случае, когда мне было шесть лет и она отдала меня в нулевой класс школы, дети там еще ничего толком не знали и не умели, а я мог спокойно сто на десять поделить. Помимо этого у меня уже были какие-то познания в английском, потому что в пять лет со мной начала заниматься какая-то знакомая репетиторша. Разумеется, я к тому времени умел читать. Моей первой книгой стал «Карлсон». В какой-то момент маме надоело перечитывать ее вслух, и она сказала, чтобы дальше я читал сам. Потом, когда я подрос, книги по-прежнему занимали значимое место в моем досуге. Два часа после обеда и еще сколько-то времени перед сном мне отводилось на чтение, и все это было под контролем. Так что в школе я читал быстрее всех.

– То есть с учебой у тебя вообще проблем не было?

– Школа у нас была прямо рядом с домом, но по итогам первого учебного года моим родителям посоветовали перевести меня в гимназию 227 с педагогическим уклоном – мол, нечего зря штаны просиживать.

– Извини, но я хочу задать вопрос, который у многих возникает: в истории группы упоминается, что ты чуть ли не каждые каникулы ездил в Германию. Но не просто так, а к маме. Как получилось, что она переехала туда, а ты остался в России, в Питере?

– Да, я почти дошел до этого момента. Учеба во втором и третьем классах школы у меня ассоциируется с глобальными переменами в жизни, потому что мама развелась с отцом, вышла замуж за немца (его зовут Хайко Клотц) и уехала жить к нему в Германию. Разумеется, были семейные советы и споры, касающиеся меня. Но поскольку большая часть семьи оставалась в России, было решено, что пока я буду жить в Питере, а когда немного подрасту, возможно, уеду к маме. Правда, в итоге я все равно остался в Питере...

Многим покажется удивительным, но с Хайко у нас отличные отношения и он многое для меня сделал. Во всяком случае, азы звукорежиссуры я начал постигать именно благодаря ему.

– А благодаря кому ты однажды решил стать барабанщиком? И почему именно барабанщиком?

– Когда мне было пять или шесть лет, я расспрашивал маму про Led Zeppelin, музыкой которых активно увлекался, и она мне сказала, что все в этой группе крутилось вокруг наркомании и хиппи и что барабанщик Led Zeppelin Джон Бонэм – считающийся, между прочим, одним из самых влиятельных в рок-музыке – умер от передозировки. Это была ее версия, хотя на самом деле Бонэм умер, так скажем, более бесславно: как и вокалист AC/DC Бон Скотт, он захлебнулся собственными рвотными массами. Но главное – мама сказала, что группа после его смерти распалась. И тогда я подумал: «Ну ни фига себе! Барабанщик – его хоть и слышно, но не видно, и при этом без него вообще никак не обойтись!» Я решил, что так во всех группах без исключения, и мне хотелось стать именно таким. Сам образ героя второго плана, без которого на самом деле вообще никуда, покорил меня настолько, что я начал колотить по кастрюлям.

– Как это выглядело?

– Я собрал себе целую ударную установку! (Смеется.)Красный тазик у меня был бочкой, миски с кастрюлями – томы, а вот нормальный по звучанию рабочий барабан подобрать не получилось. Была еще одно тарелка – крышка от кастрюли.

– Как отреагировали домочадцы?

– А как они еще могли отреагировать? Балуется ребенок – и ладно, главное, что без очень большого вреда себе и окружающим.