— Нам далеко? – спросила я. Хорошо бы подальше. Хотелось никогда сюда не возвращаться.

Дядя Ксавье не слушал. Он был разозлен внезапно возникшей пробкой на улице с односторонним движением. Он несколько раз громко просигналил. Высунулся из окна, и махал руками, и сыпал проклятия на головы водителей. На перекрестке, где застопорилось движение, стоял знак со стрелкой влево, который гласил, что до Фижака сорок километров. Сорок километров пути – до того, как принять окончательное решение.

Мы застряли рядом с магазином Филдара. он был по левую руку, а за ним – обувная лавка с выставленными на тротуар стеллажами и корзинами с обувью. Дядя Ксавье не переставая молотил кулаком по сигналу. Мы продвигались еле–еле, в час по чайной ложке. Я могла прочесть цены: довольно дорого. Мне нужна всего лишь пара нежарких, удобных туфель. Честнее всего было бы сейчас выйти из машины, купить туфли и пойти прочь. Но честные поступки всегда мне плохо удавались, так что вместо этого я поерзала, чтобы отлипнуть от сиденья, и надела темные очки Крис.

— Любишь музыку? – спросил дядя Ксавье. У него были загорелые крепкие руки, от него исходил сильный запах – запах жизни. Запах силы.

— Да, – сказала я.

Он включил радио. Какая-то универсальная поп–звезда вроде Джонни Холидея проникновенно пела задорную, сентиментальную французскую песенку. Мне, наконец, удалось опустить стекло и выставить локоть на край окна. Я была бы счастлива провести в таком положении много часов, навеки застрять в пробке, чтобы играла музыка и солнце жгло руку, а небо сияло яркой, неестественно яркой синевой. Но ничто не вечно. Мы неизбежно приближались к перекрестку и наконец, проскочили его. Дядя Ксавье нажал на газ, машина взревела, как сумасшедший биплан, и с рычанием рванула вперед. Мы шумно катили по широкой рыночной площади со стоянками для машин в тени деревьев, с магазинчиками и кафешками, потом проезжали заводской район, беспорядочно разбросанные пригородные домишки, совсем не похожие на бесконечные примитивные окраинные районы английских городов подобного типа. Затем мы внезапно очутились за городом, по радио женщина пела грустную галльскую песню о l'amour perdu [55] . Солнце всей тяжестью легло на черепичные крыши. Дорога впереди плыла и дрожала в мареве размякшего гудрона. Дядя Ксавье вел машину ровно по середине шоссе. Он никому не собирался уступать. Каменные стены по обеим сторонам были увиты диким виноградом, покрыты зеленым мхом. Мы проезжали посадки грецкого ореха, луга с ульями, табачные поля, фермы, где во дворах гоготали гуси, проносились мимо густых перелесков с блестящей зеленой листвой.

Наконец подъехали к перекрестку. На знаке надпись: «Фижак – 29 километров». Время поджимало. Оставалось меньше тридцати километров.

— Дядя Ксавье, – сказала я через пару минут. Я не знала, как его иначе называть. – Д яд я Ксавье…

Он повернул голову, взглянул на меня. Я подумала: сейчас скажу. Попрошу высадить меня у станции в Фижаке. Но едва я открыла рот, чтобы произнести следующую фразу, как из-за угла навстречу выскочил еще один маленький «рено». Дядя Ксавье вцепился в руль. Глаза его сверкнули. Он поерзал на сиденье, подался вперед, оскалил зубы. Он явно не собирался давать дорогу. Как, впрочем, и водитель другой машины. Я зажмурилась. Дядя Ксавье издал победный клич, ударил кулаком по сигналу и в самую последнюю секунду резко повернул вправо. Машины разошлись с зазором в несколько дюймов. Дядя Ксавье захохотал и удовлетворенно похлопал по приборному щитку.

– Salaud [56] , – нежно сказал он и снова расслабился, откинувшись на сиденье. Он сиял от удовольствия. Теперь, когда дорога освободилась, он вспомнил, что я начала что-то говорить.

— Так что ты собиралась сказать?

«Собиралась сказать, что я не ваша племянница», – подумала я.

— Нет, нет и нет, – сказал он, хлопая меня по костлявой джинсовой коленке. – Все в порядке. Не волнуйся.

Я так и обмерла. Сперва подумала, что он прочел мои мысли. Или я случайно проговорила их вслух. Странно другое: то, насколько сильно я встревожилась. Очевидно, я вовсе не намеревалась говорить ему правду. Но в таком случае, что есть правда, что истинно? Может, кто и знает это, но не я; я же вконец запуталась. Если истина – это то, во что верит большинство, тогда мне нечего ему сказать. А может, это всегда некий абсолют, как непреложные истины Тони, вроде его изречения о женских задах или истины сродни той, что Земля круглая? Хотя тут тоже кроется проблема. Если все поверят в то, что женский зад выглядит в брюках абсурдно или что Земля плоская, тогда сама эта вера превратит глупое предположение в правду. По крайней мере, пока большинство людей не заставят поверить в обратное.

— Нет, нет и нет. Не волнуйся, – повторил дядя Ксавье. – Я отличный водитель. Просто классный. Раньше мы каждый год принимали участие в гонках в Ле–Мане, я и твой отец. – Он оторвал взгляд от дороги и посмотрел на меня. – Ты совсем не помнишь отца?

— Нет.

Ведь и в самом деле не помнила. Он похлопал меня по коленке и между делом пощупал ее.

— Кожа да кости, – сказал он, громко фыркнув. – Так и осталась худышкой. Когда-то я заставлял тебя пить козье молоко. Помнишь?

— Нет, – ответила я. Он засмеялся.

— Ничего-то ты не помнишь. Что у тебя с головой? Она… – он явно рылся в памяти в поисках подходящего английского слова. – Она вся в дырках.

— Решето, – подсказала я. – Голова как решето.

В машине меня разморило. Я закрыла глаза.

— Знаешь, – немного погодя сказал дядя Ксавье, – чем больше я на тебя гляжу, тем больше замечаю, как ты похожа на мать.

Я сонно улыбнулась.

Потом, наверное, ненадолго задремала. Когда же проснулась, мы уже ехали по предместьям города.

— Где мы? – спросила я.

— Фижак, – сказал дядя Ксавье. Не включив поворота, он неожиданно свернул направо. Дорога пересекла реку и запетляла между гаражами и застекленными кухнями, открытыми для любопытных глаз.

— Куда мы едем? – тупо спросила я.

— Домой, куда же еще.

Вот тогда мне и следовало с этим покончить. Это был мой последний шанс, и я обязана была им воспользоваться. Сказать правду, извиниться и попросить отвезти к станции. Но меня охватила удивительная, прямо какая-то фатальная пассивность. А почему, собственно, я употребляю слово «удивительная»? Ничего удивительного в этом не было. Я вообще всегда такая, это мое привычное состояние. Вечно плыву по течению, мол, будь что будет, поскольку для того, чтобы сопротивляться обстоятельствам, требуется несравненно больше энергии и уверенности, чем у меня имеется в наличии. К тому же на деле всегда выясняется, что возможностей для выбора все равно гораздо меньше, чем себе навыдумываешь. Посему я молча сидела на горячем, липком сиденье, не в силах покинуть это место, напоминавшее утробу матери, и рассеянно ждала, что кто-то явится и спасет меня в этой нелепой ситуации, ибо самой мне для этого не хватало ни желания, ни сил.