Шкафчики, комодики и серванты были заставлены какой-то форменной ерундой - фаянсовыми фигурками каких-то крестьянок, девочек играющих с шарами, мальчиков, играющих с собачками. Кошечками, слониками и птичками, тарелочками с рисунками. А на стенах? На стенах висели какие-то картинки, основной ценностью которых, однозначно, были рамы. Настоящие картинки Барго видел, у них в котельной лежит пачка журналов, жаль, уже засаленных, вот там да, там картинки. Он парочку даже вырезал, на стену повесил, тешить своё чувство прекрасного. Барго сплюнул. Это ж надо ж докатиться до такого, чтобы всякий хлам выставлять на видное место. У них, у богатеньких, точно что-то не в порядке было с восприятием действительности.

Прошёл дальше, вот это спальня, вот это нам по нраву. Постель, что твой стадион, а подушек, а подушек! И всё бельё с кружавчиками, и покрывало необыкновенной красоты, с розами и пионами. Грабить не хотелось. Не могла у Барго подняться рука на то, чтобы бомбить целое, пригодное для жизни помещение. И никогда не понимал он тех мародёров, которые если что не утащат, но порушат обязательно. И сверху насрут ещё. Этого он не понимал, никак. Может, ведь может же случиться, что собаки вымрут в конце концов, приедут сюда люди, жисть наладят. И, наконец, может же и Барго приезжать сюда, чувствовать себя нуворишем с улицы Перле, разбогатевшим внезапно и непомерно? И будет пользоваться этой роскошью, гори синим огнём та гордыня. Если на эту кровать положить тёлку, да вот с такими сиськами... Барго на секунду представил себе эту заманчивую картину. Вздохнул. На тёлок всегда требовались деньги, и, почему-то, на простых давалок их уходило гораздо больше, чем на честных проституток. Но доступные Барго сцыкухи из соседнего блока и эта кровать никак не соответствовали друг другу. Вопиюще дисгармонировали, и парень, не зная ничего ни о гармонии, ни о соответствии формы и содержания, интуитивно понимал, что к чему стоит прикладывать, а что нет.

А комоды были полны чудного качества постельного белья. Надо будет себе хоть простыни приличные домой взять. А те что-то потрепались. То, что называл своими простынями, давным-давно превратилось в серые тряпки с махровыми углами, которые даже толком и не отстирывались. Мама, когда была жива, как-то ещё кипятила их, но Барго было не до этого. И так сойдет. Что машинка настирала и то хорошо.

Соседняя комната оказалась тоже спальней, но из-за битых окон, внутри не сохранилось толком ничего. Кровать, такая же по объёму, просела под собственным весом, превратившись в безобразную груду сгнившего тряпья и досок. Зеркало мутно пялилось в мир облезлой амальгамой, туалетный столик держался за стену. Шкафчики и комодики стояли на своих ногах, но стоило только Барго прикоснуться к одному из них, как он тут же превратился в труху. На полу блеснули искры, это из уцелевшей шкатулки рассыпались драгоценности. Барго встал на колени, ради такого дела стоило пошарить по полу. Он пересеял дрожащими руками весь мусор на полу, до пылинки, до щепочки. И наскрёб два полных, удивительной красоты гарнитура из рубинов и бриллиантов, а к ним - серьги, кольца и ещё целую горсть цепочек и подвесок. Сама шкатулка из неизвестной породы дерева, была красива своей, особенной красотой, с искусно вырезанными переплетающимися узорами. Она вообще-то когда-то стоила примерно столько же, сколько и хранившиеся в ней драгоценности, но Барго этого знать не мог. Оттого и сохранилась, что дерево, из которого она сделана, не гниёт и практически не горит. Он сложил всё добытое в неё, полюбовался на игру света в камнях. Всплыло почти позабытое слово "фамильные". Которые когда-то, ещё в прошлой жизни, мама, тайком от папы, продала во время болезни сестры. Ох и скандал же был! Захлопнул, запер на тут же нашедшийся ключик на цепочке. Ключ повесил на шею. Пожалуй, говорить Хонсаю о находке не стоит.

Глава 6

Магеллан Атын, в миру Вольдемар Абызович. Лечит больного, разговаривает со здоровым.

Ирина весьма чувствительно водила по моей впалой груди своими острыми ноготками, и что-то мурлыкала.

– Ты на что-то намекаешь?
– спросил я, и провел рукой по её пояснице, в том месте, где она превращается в талию.

– Не-а, я вот думаю, а что это ты меня не зовешь в этот самый Харкадар? Что там такое у тебя спрятано, что не хочешь мне показывать?

Любопытство сгубило кошку. А ведь придётся ей узнать то, что ей совсем не нужно. У русских женщин, в силу традиционно закоснелого мировосприятия и отсутствия подходящих практик, нет навыков мирного сосуществования с другими жёнами. И этот острый, и, безусловно, жизненно важный момент следовало учитывать. Не доводить, так сказать, до непоправимого греха, сиречь, убийства. Поэтому надо будет создать впечатление в нужном ключе. То есть вывезти на Ыныыр-Хая, к Таламату, и, главное, к эбэ. Там, в живописном уголке нашей природы, при полнейшем отсутствии привычных ориентиров, она узнает о жизни гораздо больше, нежели я буду ей вручную объяснять. Она всё равно будет думать, что я что-то скрываю или хитрю. Только полная открытость, честность и свобода.

Она не успокоится, пока не убедится, что это не то место, где могут жить городские женщины. И только потом везти в то место, где городские женщины могут жить. Так что выходить в Харкадар надо, но только в определённом порядке. Да и Анечку надо вывезти, что-то у неё какой-то бледный вид, пусть попасётся на экологически чистой травке.

– Ты о чём задумался, кобелина? Думаешь, как обставить дело так, чтобы я смирилась с тем, что у тебя там беременная жена, три или четыре любовницы и масса случайных половых связей? Не делай большие глаза, мне уже всё рассказали!

Ишь ты, как обтекаемо! Вроде бы некие неназванные* доброжелатели "рассказали". И, к их счастью, смылись с глаз моих долой.

– Да нет, э-э-э...
– проблеял я, - я как раз думал о том, что Анечке неплохо было бы выбраться на свежее козье молоко, - и не соврал ведь ни разу, что позволило мне смелым, чистым взглядом посмотреть Ире в глаза.

В такой момент, когда речь идёт о здоровье единственного ребёнка, всякие инсинуации, не относящиеся к теме, неуместны.

– И когда поедем?

– Вот, как Курпатова в чувство приведём, так и поедем.

– А этот, Курпатов, он как? Что за человек?

_____________ ___________

* - анонимные

– У Курпатова, дорогая, в организме есть две определяющие черты, которые нам нужны. Первая - это он, получив какую-нибудь подходящей загадочности загадку, не успокоится, пока её не разгадает. Тем более, знаний и опыта ему не занимать. Вторая его черта - это его желание рассказать всем о своих успехах. Причем, во время пьянки первое сходит на нет, зато второе проявляется с рододендроновской силой, особенно, если по делу рассказать нечего. Тогда он начинает жаловаться, как его гнобил кровавый тоталитарный режим. В период же ремиссии, а особенно вынужденной - наоборот. Он больше работает, иной раз до изнеможения, нежели треплется языком. Вот пусть обе его особенности и поработают на пользу обществу. Он нам разгадает загадки, а потом, в свойственной ему безапелляционной манере, похвастается Ичилу. И все в шоколаде. По крайней мере, мы будем избавлены от его интеллигентских соплей, а Ичил кой-чему научится. Только, боюсь, - я вздохнул, - вместо двух занятых делом учёных, мы получим двух узников совести. Это же такая зараза, выдумать себе какое-нибудь страдание, а потом его страдать. Но ничего, тоталитарных методов тоже никто не отменял.