Сказка выглядит как предшественница художественной прозы. Дело обстоит, однако, сложнее. Ритм, рифма, стихотворные вставки, столь свойственные сказке, нельзя причислить к стилистическим украшениям. Уже в древности сказка отличалась от мифа также и складом повествования. Сказка всякий раз возникает заново при участии слушателя или читателя. Она не просто рассказывается, она разыгрывается. Сказка действенна, потому что сказка — действо. Сказка — не столько эпос, сколько театр своего рода. Игровое действо очень заметно в сказке нуэров «Чтобы земля не тряслась». В ней характерный жест африканца, его упругая стремительная походка.

Многие народности Северной Африки находятся в стадии формирования, что ставит перед исследователями их фольклора специфические задачи. А пока нашего внимания не может не привлечь одна особенность северо-африканских сказок: среди них решительно преобладают волшебные сказки. Эта особенность коренится в исторической действительности Северной Африки. На протяжении веков там соседствуют, сосуществуют и взаимодействуют самые различные социальные уклады. Некоторые племена еще живут в условиях, близких к первобытным, занимаются охотой и собирательством. Другие освоили скотоводство или вступили в раннеземледельческий период. И основы всех этих архаических укладов, нравов и обычаев подвергаются мощному давлению урбанистической стихии. Всюду дает себя знать город со своими ремеслами, соблазнами и конфликтами, уже по-современному цепкими. Уроженец Северной Африки живет как бы одновременно в разных эпохах, что может иногда придавать его духовной жизни исключительную напряженность. На такую ситуацию по-своему реагирует фольклор. Для некоторых племен и народностей Северной Африки все еще актуальна близость волшебной сказки к ее мифологическим и обрядовым истокам. В то же время волшебное в сказке трансформируется, когда с волшебным переплетается социальное.

Вообще, социальная проблематика изначально присуща волшебной сказке. В отличие от мифа, всецело погруженного в первозданный космизм, сказка сосредоточивается на социальном, приобщая к нему стихийно-космическое. Излюбленным сюжетом сказки всегда были внутрисемейные отношения. Как это ни парадоксально, распад семьи установлен и засвидетельствован именно волшебной сказкой.

Главной носительницей семейного неблагополучия в сказке выступает женщина. Всем памятна мачеха, сживающая со свету свою падчерицу. В сказке «Птичий язык» от жены исходит опасность, смертельная для мужа. Настоящая семейная драма разыгрывается в сказке «О том, кто женился на своей двоюродной сестре». В начале сказки ярко представлен упадок нравов, царящий вокруг. Сыну не удается найти себе невесту, которая была бы невинна, как того требуют отцовские наставления. Из любви к двоюродной сестре сын пренебрегает советами отца, красавица жена навлекает на него гибель, и его спасает лишь волшебство. Еще мрачнее ситуация в сказке «Черный ворон и белый сыр». Охваченная преступной страстью к разбойнику, женщина убивает собственного сына, который предпочел мать отцу и последовал за ней, когда тот изгнал ее за неверность. Воскрешенный опять-таки волшебством, он беспощадно мстит своей матери, напоминая Ореста в трагедии Эсхила «Орестея». Как и в эллинском мифе, в африканской сказке явно сталкиваются принципы материнского и отцовского права, матриархата и патриархата, но своеобразный трагизм сказки выходит за пределы конкретно-исторической коллизии.

В сказке «Шаамба и его невеста» элемент волшебства отсутствует. Это скорее легенда, напоминающая своей эпической документальностью устную арабскую летопись «Дни арабов». В этой сказке женская судьба обнажена. Сдержанная непоколебимая мужественность героя резко контрастирует с вкрадчивым коварством женщины, в любую минуту готовой променять одного возлюбленного на другого. Но ведь женщину похищают, как скот, ее судьба решается при дележе добычи, и никто при этом не спрашивает ее согласия. Разумеется, в теме женского коварства явственно слышится библейско-исламское осуждение женщины, изначально виновной в грехопадении, но, быть может, вопреки идеологическим установкам сказки, в лукавой преступнице распознается не столько виновница, сколько жертва роковых семейно-племенных распрей.

В других же сказках выступают иногда совсем иные женские образы, и то, что могло бы прослыть коварством, превозносится как спасительное хитроумие. Сказка «Об умной и хитрой женщине» — незамысловатая, но по-своему тонкая пародия на «Тысячу и одну ночь». Городская Шахразада зачаровывает своими россказнями… воров, посягающих на ее вдовье имущество. Уважение и симпатию вызывает темнокожая женщина в сказке «Черный принц». Ее черный сын оказывается истинным героем. В «Сказке о трех сестрах» сестра спасает брата-близнеца, и ее любовь как будто более надежна и самоотверженна, чем любовь жены и даже матери. В сказках «Два Али» и «Братья» столь же надежна и неодолима братская любовь. Складывается впечатление, будто сказка предпочитает кровное родство супружеским узам. Оборотной стороной проблемы является то, что преступных жен обычно карают их кровные родичи, а не обманутые мужья. Однако в той же «Сказке о трех сестрах» старшие сестры из зависти клевещут на младшую, подменяют ее детей щенком и котенком, а племянника с племянницей заколачивают в ящик и бросают в реку. Сестра губит сестру в сказке «Красная роза». А в сказке «Путешествия мудрого Хасана» братья оставляют брата в колодце, как Иосифа Прекрасного.

За всем этим угадываются жестокие социальные антагонизмы, порожденные распадом древней семьи. Сказка своей художественностью придает им значение непреходящих символов. При всем своем пристрастии к причудливому сказка, как мы видим, ничуть не идеализирует реальный мир. Волшебство в сказке очень часто подчеркивает и оттеняет социальную достоверность житейских ситуаций. Но художественно-философская функция волшебства в сказке далеко не исчерпывается этим. «В Сахаре все тайна», — говорится в сказке «Роза пустыни». Вот основная предпосылка волшебства в сказке.

Сказка изобилует запретами, причем загадочное в этих запретах трудно отграничить от парадоксальных, но вполне обоснованных наставлений многовекового опыта, накопленного в пустыне и в лесу. Не во всякое время, не из всякого источника можно пить, иначе потеряешь человеческий облик. Нельзя отвечать говорящему жаворонку, иначе окаменеешь. Можно нанести только один смертельный удар крокодилу, иначе крокодил оживет. Очень часто запреты требуют бескорыстия. Можно взять золотую птицу, но нельзя взять ее клетку, можно увести коня с золотыми зубами, но нельзя брать его седло. Иногда, наоборот, стоит нарушить запрет: открыв запретную дверь, обретешь коня, приносящего счастье. Вообще до счастья в сказке, как до неба, рукой подать. Бедному дровосеку сама садится на плечо птица мудрости, несущая драгоценные камни. Дочь, дарованная молнией, смеясь, роняет драгоценные камни из уст. Заглянешь в пещеру, а там роскошный дворец, сад и фонтан.

Тайна в сказке не подавляет, а испытывает человека. Тайна отвращает от опрометчивых поступков и темных страстей, своим наличием убеждая в том, что в бытии есть смысл и справедливость. Тайное становится явным, явное остается тайным, открывая перед героем неисчерпаемые перспективы. Благодаря этой стихийной диалектике различаются счастливый конец сказки и happy end низкопробной беллетристики. Прихоть обстоятельств приносит незаслуженное и потому мнимое преуспеяние; волшебство сокровенной человечности вознаграждает лишь достойного.