– Мы завтра уезжаем.

– Гм, – неясно пробурчал Димка и посмотрел в сторону.

– В десять утра, – сказала Ленка, и Димка снова что-то промычал.

Ленка смотрела на море. Когда оно рядом, бояться ничего нельзя.

Ни бабушек. Ни ос. Ни уколов, ни контрольных, ни расставаний.

А море теперь будет рядом всегда.

– И всё, – сказала Ленка.

– Пш-пш, – прошипел Димка, как сдувающийся воздушный шарик. А потом несмело добавил: – Пойдем купаться?

И Ленка весело откликнулась:

– Пойдем!

Она прощалась с морем и с Димкой.

Потому что Димка, конечно, наутро не пришел ее провожать. Ленка долго выглядывала из окна автобуса – не идет ли он, не опоздал ли, вдруг бежит?

Но нет, Ленку провожали горы, Ленке махало волнами море, появляющееся и исчезающее за окнами, с Ленкой рядом были довольные бабушки, которые ей о чем-то, кажется, рассказывали во всех подробностях.

Когда они приехали на вокзал, Ленка почти успокоилась. Асфальт перрона сотрясался, как при землетрясении, от бабушкиных неподъемных сумок с фруктами, сувенирами и всем тем, что они брали с собой на море. Ленка шагала за вереницей бабушек и покрикивала им:

– Ровнее шаг! Ровнее шаг, бабушки! – и бабушки выравнивали шаг.

Но тут одна из них остановилась и показала куда-то пальцем. Бабушки сплотились в букет, и Ленка еле протиснулась, чтобы посмотреть, что там.

А там по перрону шел Димка.

Он не искал Ленку. Димка был тихий, тоненький, испуганный и непохожий сам на себя. Не смотрел вокруг, а глазел под ноги. Димка шел в конце вереницы из трех дедушек.

Дедушки были большие.

Дедушки были огромные.

Димка боялся дедушек. Ему казалось, если он посмотрит по сторонам, то все будут тыкать в него пальцами.

Дедушки хохотали, тащили многокилометровые сумки, и над дедушками гремел салют.

Бабушки приосанились и двинулись навстречу.

Это очень нехорошо, если едешь на море после того, как признался девчонке в любви. Вот я признался и еду. И это очень нехорошо. Я, можно сказать, с признания – и сразу в вагон. То есть я два года собирался признаться, потом прибежал к ее дому, вызвал вниз и говорю:

– Я тебя люблю.

То есть нет, не так. Сначала я сказал «Привет». Спускается она (а ее Катей зовут), выходит из подъезда, а я ей сходу:

– Привет, я тебя люблю.

Честно говоря, я точно не помню, что я там наплел. По-моему, я назвал ее по имени. Вот как я сказал:

– Привет, Катя. Я тебя люблю.

Нет, не так было. Сначала я назвал ее по имени, потом привет, и уж потом, что люблю… Но дальше я точно помню, что сказал. А дальше:

– Но сейчас я уезжаю на море. Не грусти, я вернусь, – это я сказал, потому что мне показалось, что Катя загрустила, – и мы будем гулять по дворцам и паркам.

– А… – протянула Катя.

– Я буду тебе звонить, – продолжил я. – И рассказывать, как мне хорошо на море и как плохо без тебя.

– Ну ладно, – пожала плечами Катя.

И тут как раз подъехало такси с родителями, и я в него эффектно загрузился – то есть стукнулся головой о крышу автомобиля, так на Катю засмотрелся. Думаю, ее это должно было впечатлить. Она стояла очень впечатленная. И помахала мне – медленно-медленно, как при повторе в хоккейном матче.

Взаимные чувства – лучшие чувства на земле. Потому в поезде мне все про нее напоминало, про эту девчонку. Провода, столбы, деревья. Даже мама казалась похожей на Катю, хотя мама на нее не похожа. И даже в папе я находил отблески Катиной красоты.

Я, как и положено, грустил.

Чай пил с грустью, шоколад ел с грустью, печально играл в игрушки на мобильнике и хохотал тоже как-то сдавленно. Мне хотелось, чтобы по лицу моему катились настоящие мужские слезы, но слезы эти сидели в моих глазах и берегли себя для другого подходящего случая.

Но как только мы приехали к нашему морскому городу, то на автобусной станции я сразу увидел Катю. И мои мужские слезы подступили к горлу. Я подбежал к ней и сказал:

– Ты, Катя, совсем ненормальная, если поехала за мной, как за декабристом, но от этого я тебя еще больше зауважал и полюбил.