– Ничего, скоро научишься – и сам не заметишь, – сказал тот, разворачивая машину на стоянке перед автозаправкой и направляясь на восток, к Чикагской улице. – Где живешь? – спросил он, пока Серж делал глубокую затяжку, пытаясь прикончить сигарету до того, как они прибудут на место.

– В Альхамбре. Снимаю там квартирку.

– Далековато добираться на службу из Китайского квартала, а? Потому и переехал?

– Точно.

– Женат?

– Нет, – ответил Серж.

– А родители где? В Китайском квартале?

– Нет, умерли. Оба. Там у меня старший брат. Есть еще сестра в Помоне.

– Вот как, – сказал Гэллоуэй и поглядел на него так, словно тот был круглый сирота.

– Квартирка у меня хоть и маленькая, да славная, к тому же в доме полно бабья, – сказал Серж, чтобы с детского лица напарника исчезло наконец смущение и он не переживал, будто лезет не в свое дело.

– Да ну? – усмехнулся Гэллоуэй. – Должно быть, приятно вести холостяцкую жизнь. Сам-то я попался на крючок еще в девятнадцать, так что судить не могу.

Свернув на север и выбравшись на Чикагскую улицу, он заметил, что Серж тянет шею, пытаясь рассмотреть номера домов с восточной стороны. Гэллоуэй бросил на него озадаченный взгляд.

– Сто двадцать седьмой будет на западной, – сказал он. – А четные номера всегда на восточной и южной стороне.

– И что, так по всему городу?

– По всему, – рассмеялся Гэллоуэй. – Разве тебе никто о том не говорил?

– Нет. А я всякий раз искал номера по обе стороны. Ну и тупица!

– Иногда начальство забывает упомянуть об очевидном. Но коли у тебя хватает духу признать, что ты ничего не знаешь, – учиться будешь быстро. Кое для кого хуже нету, чем выказать, что им что-то невдомек.

Гэллоуэй не снял еще ноги с тормоза, а Серж уже выскочил из машины. Он взял с заднего сиденья свою дубинку и просунул ее в специальную петлю слева на поясе. Он обратил внимание, что напарник оставил дубинку в машине, но интуиция подсказывала Сержу, что лучше уж ему пока строго придерживаться инструкций, а инструкция гласила: дубинку носи с собой.

Дом представлял собой одноэтажное поблекшее розовое строение. Создавалось впечатление, будто в восточной, и старой, части Лос-Анджелеса поблекнуть успели чуть ли не все дома. На узких улочках Серж заметил много пожилых людей.

– Входите, входите, джентльмены, – сказала, гнусавя, морщинистая старушенция с перевязанными ногами и в платье тусклого оливкового цвета. Они взошли один за другим на крошечное крылечко и продрались сквозь заросли из комнатных папоротников и цветов. – Сюда, сюда, – улыбнулась она, и Серж с удивлением обнаружил, что у нее полон рот зубов. В том, что они у нее свои, не возникало сомнения. В ее возрасте совсем не грех остаться и вовсе без зубов. Шея ее обвисла под тяжестью толстого зоба. – Не так уж и часто по нынешним временам приходится нам встречаться с полицией. – Она опять улыбнулась. – Раньше мы знали любого полицейского из участка, что на Бойл-хайтс. Когда-то я даже помнила кое-кого из них по именам, только они, пожалуй, уже свое отслужили.

Акцент ее напомнил Сержу Молли Гольдберг, и он осклабился, но тут же заметил, что Гэллоуэй, усевшись в дряхлое кресло-качалку перед аляповатым и давно потухшим камином, кивает старушке с серьезным и рассудительным видом. Серж учуял запах рыбы и цветов, духов и плесени, к ним примешался запах печеного хлеба. Он снял фуражку и присел на бугорчатый потертый диван, поверх которого накинут был дешевый «восточный» гобелен. Чтобы меньше кололи сломанные пружины, догадался Серж, ощутив их собственной спиной.

– Меня зовут миссис Уоксман, – сказала старушка. – В этом доме я уже тридцать восемь лет.

– В самом деле? – сказал Гэллоуэй.

– Могу я вас чем-нибудь угостить? Может, выпьете по чашечке кофе? Или отведаете кекса?

– Нет, благодарю, – ответил Гэллоуэй.

Серж покачал головой и улыбнулся.

– Когда-то летними вечерами я любила прогуляться до полицейского участка и поболтать с дежурным. Работал там один еврей, звали его сержант Мелстайн. Слыхали о таком?

– Не приходилось, – сказал Гэллоуэй.

– В то время Бруклин-авеню была великолепна. Посмотрели бы вы тогда на Бойл-хайтс! Здесь жили лучшие семьи Лос-Анджелеса. А потом сюда начали переезжать мексиканцы, и люди ударились в бегство и двинулись на запад. Ну а теперь здесь с мексиканцами остались лишь старые евреи вроде меня. Что вы думаете о той церкви, что вниз по улице?

– О церкви? – переспросил Гэллоуэй.

– Ах! Вы вовсе не обязаны отвечать. Я знаю, вы ведь на работе.

Старушка понимающе улыбнулась Гэллоуэю и подмигнула Сержу.