Я соскочил на землю, взял Аркашку за руку.

— Не шуми. В чем дело?

— Некуда, говорят, холодильников железная дорога не дает.

Что делать?

Хмуро курит Дамаев, Павлик отыскивает в кармане фуфайки по конопляному зернышку и каждое подолгу катает во рту, прежде чем его расщелкнуть. Аркашка смотрит на меня зелеными глазами.

Эх, рискну! А вдруг получится?..

— Директор у себя?

— В том-то и дело, что нетути. В сельхозуправлении, сказала секретарша.

— Пошли со мной, — решительно говорю Аркашке.

В приемной директора мясокомбината я вежливо поздоровался и подошел к столу.

— Разрешите позвонить?

По моей городской одежде и вежливому тону пожилая секретарша, видно, догадалась, что я не колхозник, и разрешила. Она, конечно, не могла предположить, что я тоже обеспокоен судьбой трех поросят.

Я снял трубку.

— Слушаю, — сказала телефонистка.

— Первого секретаря райкома, — отчеканил я.

— Рогов его фамилия, — подсказал Аркашка, стоявший у дверей. Секретарша зыркнула на него, потом уставилась на меня, гадая, должно быть, кто этот молодой человек. Неужто какой новый начальник?

Я волновался, не в силах придумать, как представиться Рогову.

— Алло…

— Товарищ Рогов?

— Да, да.

— Тут вот такое дело. С мясокомбината вам звонят. Понимаете, я приехал в отпуск. К тетке… Ну, мы трех поросят привезли, а их не принимают…

— Так что, я буду вашими поросятами заниматься?

— Ну, понимаете, тетке семьдесят лет, — продолжал я, — больше никто не поможет… А их не принимают…

— А зачем вы привезли? — вдруг резко оборвал меня Рогов. — Мы и в газете, и по радио объявляли, что временно личный скот не принимаем — некуда мясо девать, вагонов не дают.

— Про лозунг ему, про лозунг! — подсказывал за спиной Аркашка.

— Но мы не знали про объявление, — виновато сказал я, а сам с дрожью подумал, что, если Рогов спросит, откуда мы, и узнает, что из другого района, тогда — никакой надежды. — Понимаете, трактор нам со свеклы на день сняли, ведь это ж еще день терять…

— Да… — вздохнул Рогов. И я почувствовал: лед тронулся…

— Пожалуйста, товарищ Рогов.

— Ладно, примем мы ваших поросят. Но скажите там у себя в деревне, чтоб до Октябрьских больше не привозили.

Аркашка выскочил из приемной и кинулся на улицу, где по-прежнему тарахтел его трактор (Аркашка не выключал мотор от начала до конца рабочего дня), где в безнадежном ожидании стояли Дамаев и Павлик.

Дамаев уже улыбался, Аркашка выбивал запылившийся зеленый берет, а Павлик невесело топтался на месте.

Война, можно сказать, нашу Хорошаевку помиловала. Страшные бои рядом шли, бомбы на огородах рвались, подбитые — и наши, и немецкие — самолеты падали за Сновою, а деревню ни с одного боку не зацепило. Одна только колхозная конюшня сгорела.

Помиловала, война…

Я лежу на своей скрипучей раскладушке и загибаю на руках пальцы. Начинаю с конца деревни. Шишкин — убит, Кузьма Полинин — убит, тесть Васьки Хомяка — убит, мой отец, потом Сенька, Иван, Кузьма — братья Федора Кирилловича, Гришка Серегин, Колбаихин муж, Аким Ковалев, Матвей, Фрол Угольников, Петрак Тарубаров, Илья Чумаков… Четырнадцать убитых на тридцать два двора…

А среди вернувшихся — тот без руки, тот с осколком в легких, тот хромает, тот трясется после контузии.

Что и говорить, помиловала Хорошаевку война…

Полдеревни вдов, полдеревни сирот.

Слезы, слезы, слезы…

Однако, сколько ни плачь, погибших не вернешь. А жить надо было.

И жизнь продолжалась.

Мужиков заменяли подростки. И учиться б еще нужно, да мать семью одна не прокормит, с хозяйством каким-никаким одной ей трудно управляться. Бросали школу, и, кто поспособнее, доучивался уже потом в вечерних школах да на разных курсах.

Медленно, болюче становился колхоз на ноги. Как сейчас, помню однорукого бригадира Тимоху. Ходил вдоль деревни он в победную весну, давал наряд:

— Нынче, бабы, пахать. Поднатужимся, а молодцы ваши тем временем Берлин возьмут.

Вот он к нам повернул, помахивая хворостинкой, Дуня, принесшая нам черствую лепешку, шикнула на Дашу:

— Прячься! В чулан быстро! Скажем — нетути.

Даша было, кинулась к дверям, во в мгновение раздумала.

— Не, не могу. Узнает — застыдит…

— Во, дуреха! Ну, угробляй корову, мори ребят.

А Тимоха уже под самым окном.

— Даша, пахать…

— Можа, дядь Тимофей, отдохнет сёдни корова-то. Утром одну литру всего дала…