* * *

Донесение князя Горчакова Государю Императору

'В этом несчастном деле мы потеряли убитыми, ранеными и пленными до пятисот человек, убит храбрый Терпелевский, захвачены неприятелем шесть орудий. Со стороны Французов убито до ста сорока человек и много раненых. Я высылаю Корфа из армии за оплошность против неприятеля, и прошу Ваше Императорское Величество о назначении на его место князя Радзивила, с производством его в генерал-лейтенанты, так как бригадные командиры старше его. Он служит отлично и притом здоров, свеж и сметлив'...

Глава 23. Фронт крепок тылом.

Денщик командира полка нашел капитана Гребнева на Северной стороне, куда тот пошёл понаблюдать как солдаты и офицеры девятнадцатого века, осваивают оружие и тактику века двадцатого. Потом рядом с Гребневым оказался командир третьего батальона капитан Михайлов. Мучающийся постоянным жжением в носу и чихая через равные промежутки времени, Николай Маврикиевич втянул Гребнева в разговор о том, какую 'бомбу' в лице тех, кто оказался в Севастополе времен Крымской войны, подсунула судьба новому Императору. Не смотря на болезненный вид, мысли капитан Михайлов высказывал весьма здравые. Начиная с того, что отгородить солдат "еланцев" от окружающих совершенно невозможно, а значит влияние тех, кто никогда не был крепостным, на "севастопольцев"

обеспечено. Какую форму примет это влияние, предсказать не смог бы и сам Нострадамус. Столыпинская реформа, давшая возможность наконец-то крестьянину иметь свою, не кусок общинного надела, а именно свою землю, обязательно скажется.

– Это повлияет на поведение людей?
– гнусавым голосом спрашивал Михайлов. И тут же сам себе отвечал:

– Конечно, повлияет! Знание, что так будет, будет свобода от барина - это детонатор к бомбе.

– Не забывайте, Николай Маврикиевич, крестьяне всегда хотели иметь возможность поделить помещичью землю. А известие, что после реформ Петра Аркадьевича, земля у них появилась, теперь для них будет как красная тряпка для быка.

– Никто ведь не вспомнит, что у кого-то земля появилась, а кому-то пришлось в пролетарии податься. Все так сложно, так неустойчиво. Войну мы выиграем ... Ап- п-чхи!, но будет ли от этого лучше на Святой Руси? Такой змеиный клубок проблем.

– Кстати, о конце войны. Есть и еще один аспект, проявляющийся именно после войны. Причем войны, которая ведется не постоянной армией, а армией скомплектованной на основе всеобщей повинности. Есть такие солдаты ...

Разговор их прервал исполняющий роль посыльного рядовой Власов, которого, несмотря на отчество Иванович, Ларионов зачастую звал Савельичем.

– Ваше благородие! Дозвольте обратиться?

– Что тебе Власов?

– Их высокоблагородие господин полковник вызывают Вас к себе!

– Куда?

– Извольте на квартиру, Ваше благородие!

Гребнев попытался окольным путем, выяснить по какому вопросу его вызывает Ларионов.

– А кого еще вызывают?

– Сейчас там их высокоблагородие полковник Мезенцев и их благородие поручик Штейн. А мне надоть еще господина капитана Степанова найтить.

– Понятно. Капитана Степанова ищи или в Северном укреплении, или на Корабельной стороне, в мастерских.

– Премного благодарен, Ваше благородие! Разрешите ийти?

– Иди, 'Савельич'.

– Слушаюсь!

Денщик откозыряв и неловко повернувшись через левое плечо отправился быстрым шагом в сторону Северного укрепления, а Гребнев закончил свою мысль, которую прервал Власов:

– Я на таких, еще после японской насмотрелся, не из запасных, а из кадровых, тех кого призвали в свой срок. Ничего кроме как убивать они не знают и не умеют, семьи нет, они если понимаете меня вкусили боевого азарта и мирная жизнь им кажется пресной.

– Есть упоение в бою ... Ап-п-чхи! Простите Сергей Аполлнович!

– Именно так! Питательная среда для преступности и всяческих авантюр. Это вам не николаевская армия, мы еще и с такими людьми намаемся. Однако я пойду, Андрей Васильевич ждать не любит!

– Зачем же он Вас вызывает? Да еще в такую компанию?

– Имею большое подозрение о скорой командировке в Петербург.

– Интересно. Но, надеюсь, еще увидимся?

– Конечно Николай Маврикиевич!

* * *

Открыв дверь в каземат, переоборудованный в офицерскую квартиру, после осторожного стука и услышав 'Входите!', Гребнев усмехнулся, увидев ожидаемую картину. Ларионов, сидя с одной стороны стола записывал карандашом в полевой книжке то, что ему диктовал полковник Мезенцев, сидевший напротив него. Казначей полка, поручик Штейн, скромно сидел на табуретке у амбразуры, видимо дожидаясь своей очереди.

– Садитесь Сергей Аполлонович! Разделите со мной 'тяжесть многих знаний и многих печалей'.

– Все шутите, Андрей Васильевич?
– укоризненно спросил заведующий хозяйством полка.

– Да уж, какие шутки? Продолжайте, пожалуйста, Порфирий Исаевич.

– Так-с, на чем я прервался?

– Вы говорили о пайке британской армии.
– обреченно сказал Ларионов.

– Вот! Извольте! Я специально узнавал у пленных. У них трехразовое питание, на завтрак, в восемь часов утра: полфунта белого хлеба, золотник чаю, пять с половиной золотников сахару. На обед, в полдень: большой черпак, около полутора фунтов супа, девяносто золотников мяса, фунт с четвертью картофеля или других овощей и тридцать золотников хлеба. На ужин, в шесть пополудни, то же, что и на завтрак. Кроме того, пиво, вино, либо ром, по назначению медика. А у нас?