Стихотворения и поэмы
вернуться

Андреев Даниил Леонидович
Шрифт:

Часть четвертая

Прорыв

В знак ГончихВползмесяц. День кончен.Бьетдесять.Бьет в непроглядных пространствах Сибири.Бьет над страной. Надо мной. Над тобой.И голосами, как черные гири,В тюрьмах надзор возвещает: – От-бой! —В Караганде, Воркуте, Красноярске,Над Колымою, Норильском, Интой.Брякают ржавые рельсы, по-царскиВ вечность напутствуя день прожитой. Сон разве?..Тишь…Морок… Длит праздникЛишьгород.Вспыхнут ожерелья фонарей вдоль трассМузыкой соцветий небывалых.Манят вестибюли: у дверей — блеск касс,Радуга неоновых порталов.Пряными духами шелестит шелк дам,Плечи – в раздувающихся пенах…Брызжет по эстрадам перезвон всех гаммИ сальто-мортале – на аренах.Встанет попурри, как балерина, на носок,Тельце – как у бабочки: весь груз — грамм, —Будто похохатывает маленький бесок:Дранта-рата-рита, тороплюсь к вам!А ксилофон, бренча, Виолончель, урча, И гогоча, как черт, кларнетВоображенье мчат В неразличимый чад, Где не понять ни тьму, ни свет.Там попурри — дзинь-дзень,И на волну всех струн Взлетает песнь, как челн, как флаг, Что никогда наш день Еще не был столь юн, Столь осиян, столь полн, столь благ.Звенит бокал дзынь-дзень, Узоры слов рвет джаз, Колоратур визг остр и шустр, —Забыть на миг злой день, Пить омрак чувств хоть час В огнях эстрад, и рамп, и люстр!Но и с эстрад сквозь дзонн От радиол, сцен, рамп, В ушах бубнит все тот же миф,Все тот же скач, темп, звон, И тридцать лет мнет штамп Сердца и мозг, цель душ скривив.Ни шепотком, ни вслух, Ни во хмелю, ни в ночь Средь тишины, с самим собой,Расторгнуть плен невмочь, Рвануть из пут свой дух, Проклясть позор, жизнь, тьму, ложь, строй.И только память о прежних жертвах Еще не стерта, еще свежа,Она шевелится в каждом сердце, Как угль будущего мятежа. Но музыка баров от боли мятежной Предохраняет… эстрада бренчит… Мерно… льют вальсы… ритм плавный… и нежный… Плавно… все пары… ток пламенный… мчит:Жаркий! пульс танца! тмит разум! бьет в жилах,Арки зал шумных слив в радужный круг;Слаще, все слаще смех зыбкий уст милых,Радость глаз юных и сомкнутых рук…Бьетполночь: Звон с башни.Кругполон…Друг!Страшно!Этих кровавых светил пятизвездьеВидишь?Эти глухие предзвучья возмездьяЧуешь?Нет.Тихо.Совсем тихо.Лишь «зисы» черным эллипсоидомПод фонарем летят во тьму…Кварталы пусты. Дождь косой тамОбъемлет дух и льнет к нему.Наутро снова долг страданий,Приказы, гомон, труд, тоска,И с каждым днем быстрей, туманнейРевущий темп маховика.Не в цехе, не у пестрой рампы —Хоть в тишине полночных книгНайти себя у мирной лампы,Из круга вырваться на миг.Смежив ресницы, в ритме строгом,Изгнав усталость, робость, страх,Длить битву с ЧеловекобогомВ последних – в творческих мирах!..Космос разверз свое вечное диво.Слава тебе, материнская Ночь!Вам, лучезарные, с белыми гривами,Кони стиха, уносящие прочь!Внемлем! зажглась золотая Капелла!Вонмем! звенит голубой Альтаир!Узы расторгнуты. Сердце запело,Голос вливая в ликующий клир.Слышу дыханье иного собора,Лестницу невоплощаемых братств,Брезжущую для духовного взораИ недоступную для святотатств;Чую звучанье служений всемирных,Молнией их рассекающий свет,Где единятся в акафистах лирныхДухи народов и души планет;Где воскуряется строго и прямоБелым столпом над морями стихийМлечное облако – дым фимиамаВ звездных кадильницах иерархий…Чую звучанье нездешних содружеств,Гром колесниц, затмевающих ум, —Благоговенье, и трепет, и ужас,Радость, вторгающуюся, как самум!..Властное днем наважденье господстваДух в созерцаньи разъял и отверг.Отче. Прости, если угль первородстваВ сердце под пеплом вседневности мерк.Что пред Тобой письмена и законыВсех человеческих царств и громад?Только в Твое необъятное лоноДух возвратится, как сын – и как брат.Пусть же назавтра судьба меня кинетВновь под стопу суеты, в забытье, —Богосыновства никто не отниметИ не развеет бессмертье мое!

8—22 декабря 1950

г. Владимир

Темное видение

Гипер-пэон

О триумфах, иллюминациях, гекатомбах,Об овациях всенародному палачу,О погибших и погибающих в катакомбахНержавеющий и незыблемый стих ищу.Не подскажут мне закатившиеся эпохиЗлу всемирному соответствующий размер,Не помогут — во всеохватывающем вздохеРитмом выразить, величайшую из химер.Ее поступью оглушенному, что мне томныйТенор ямба с его усадебною тоской?Я работаю, чтоб улавливали потомкиШаг огромнее и могущественнее, чем людской.Чтобы в грузных, нечеловеческих интервалахБыла тяжесть, как во внутренностях Земли,Ход чудовищ, необъяснимых и небывалых,Из-под магмы приподнимающихся вдали.За расчерченною, исследованною сферой,За последнею спондеической крутизной,Сверх-тяжелые, транс-урановые размерыВ мраке медленно поднимаются предо мной.Опрокидывающий правила, как плутоний,Зримый будущим поколеньям, как пантеон.Встань же, грубый, неотшлифованный, многотонный,Ступенями нагромождаемый сверх-пэон!Не расплавятся твои сумрачные устои,Не прольются перед кумирами, как елей!Наши судороги под расплющивающей пятою,Наши пытки и наши казни запечатлей!И свидетельство о склонившемся к нашим мукамУицраоре, угашающем все огни,Ты преемникам — нашим детям — и нашим внукам —Как чугунная усыпальница, сохрани.

1951

О тех, кто обманывал доверие народа (триптих)

1

Грудь колесом, в литой броне медалей.Ты защищал? ты строил? – Погляди ж:Вон – здание на стыке магистралей,Как стегозавр среди овечек – крыш.Фасад давящ. Но нежным цветом кремаГладь грузных стен для глаз услащена,Чтоб этажи сияли как поэма,Чтоб мнились шутки за стеклом окна.Тут Безопасность тверже всех законов,И циферблат над уличной толпойОтсчитывает здесь для миллионовБлаженной жизни график круговой.И тихо мчится ток многоплеменный,Дух затаив, – взор книзу, – не стуча, —Вдоль площади, парадно заклейменнойПрозваньем страшным: в память палача.

1950(?)

2

Нет:Втиснуть нельзя этот стон, этот крик В ямб: НадЛицами спящих – негаснущий лик Ламп, ДрожьСонных видений, когда круговой Бред Пьешь,Пьешь, задыхаясь, как жгучий настой Бед. Верь:Лязгнут запоры… Сквозь рваный поток Снов ДверьНастежь – «Фамилия?» – краткий швырок Слов, — СверкГрозной реальности сквозь бредовой Мрак, ВверхС шагом ведомых совпавший сухой Шаг, СтискРук безоружных чужой груботой Рук, ВизгПетель – и – чинный, парадный, другой Круг. ЗдесьПышные лестницы; каждый их марш Прям; ЗдесьВдоль коридоров – шелка секретарш — Дам; ЗдесьБуком и тисом украшен хитро Лифт… ЗдесьСмолк бы Щедрин, уронил бы перо Свифт. ДымПряно-табачный… улыбочки… стол… Труд… ДыбСумрачной древности ты б не нашел Тут: Тишь…Нет притаившихся в холоде ям Крыс… ЛишьКрасные капли по всем ступеням Вниз. Гроб?Печь? лазарет?.. – Миг – и начисто стерт След, ЧтобГладкий паркет заливал роковой Свет.

3

Ты осужден. Конец. Национальный рокТебя недаром гнал в повапленный острог.Сгниешь, как падаль, тут. Ни взор, ни крик, ни стонНе проползут, змеясь, на волю сквозь бетон.Но тем, кто говорит, что ты лишь раб – не верь:В самом себе найди спасительную дверь!Сквозь круг безмолвия, как сквозь глухой редутНа берег ветреный ступени приведут.Там волны вольные, – отчаль же! правь! спеши!И кто найдет тебя в морях твоей души?

1935—1950

У гробницы

Ночь. – Саркофаг. – Величье. – Холод. Огромно лицо крепостных часов: Высоко в созвездьях, черные с золотом, Они недоступней судных весов.Средь чуткой ночи взвыла метелица, Бездомна, юродива и строга.На звучные плиты гранита стелются Снега, снега, снега.Полярные пурги плачут и просятся Пропеть надгробный псалом, И слышно: Карна проносится Над спящим вечным сном.Он спит в хрустале, окруженный пламенем, Пурпурным, – без перемен, — Холодным, неумоляемым — Вдоль всех четырех стен.Бьет срок в цитадели сумрачной: Чуть слышится звон часов, Но каждый удар – для умершего — Замок. Запор. Засов.Что видят очи бесплотные? Что слышит скованный дух? Свершилось бесповоротное: Он слеп. Нем. Глух.А сбоку, на цыпочках, близятся, Подкрадываются, ползут, С белогвардейских виселиц Идут. Ждут. Льнут.Грядут с новостроек времени, С цехов, лагерей, казарм — Живые обрывки темени, Извивы народных карм.– Нам всем, безымянным, растраченным, Дай ключик! дай письмецо! — …Но немы, воском охваченные, Уста. Черты. Лицо.Лишь орден тихо шевелится — Безрадостнейшая из наград, Да реквием снежный стелется На мраморный зиккурат.

Монумент

Блистая в облаках незыблемым дюралем,Над монолитом стран, над устьем всех эпох,Он руку простирал к разоблаченным далям —Колосс, сверхчеловек… нет: человекобог.Еще с ночных застав мог созерцать прохожийВ венцах прожекторов, сквозь миллионный гул —Серебряную ткань и лоб, с тараном схожий,Широкий русский рот, татарский абрис скул.Блаженны и горды осуществленным раем,Вдоль мраморных трибун и облетевших липВ дни празднеств мировых по шумным магистралямМоря народные сквозь пьедестал текли б.И, с трепетом входя под свод, давимый ношейДвух непомерных ног – тысячетонных тумб —Спешили бы насквозь, к другим вратам, порошейГде осень замела остатки поздних клумб.Паря, как ореол, над избранным конклавом,Туманила бы мозг благоговейных толпКровавых хроник честь, всемирной власти слава,О новых замыслах неугомонный толк.А на скрещеньях трасс, где рос колбас и булокМуляжный Эверест, облепленный детьми,По сытым вечерам как был бы лих и гулокШирокозадый пляс тех, кто не стал людьми!

Красный реквием (тетраптих)

1

Сквозь жизнь ты шел в наглазниках. Пора быХоть раз послать их к черту, наконец!Вон, на снегу, приземистою жабойСпит крематорий, – серый, как свинец.Здесь чинно все: безверье, горесть, вера…Нет ни берез, ни липок, ни куста,И нагота блестящего партераАмбулаторной чистотой чиста.Пройдет оркестр, казенной медью брызнув…Как бой часов, плывут чредой гроба,И ровный гул подземных механизмовПослушно туп, как нудный труд раба.А в утешенье кажет колумбарийСто ниш под мрамор, серые как лед,Где изойдет прогорклым духом гариПогасших «я» оборванный полет.