Поник головой Амет. Вспомнил, как говорили на базаре:

— Смешал шайтан в старой голове кровь с пылью: стала глина.

А потом и сад продал Али старику-греку и купил всю пшеницу, что была на базаре. И когда последнее, что осталось — тридцать кип табаку, — выменял Али на пшеницу, сказал Амет с сердцем:

— Что же у нас останется?

Сказал ему Али голосом молитвы, как говорил мулла:

— Негасимый огонь в светильнике Аллаха!

Понял тогда Амет, что у отца в голове глина.

С той поры всякий вечер сидел Али у мечети, — слушал, что скажет голос. Но стояла глухая осень, и не пел голос вечерней птицы.

Спрашивал Али море, — оно только швыряло пеной. Слабым глазом искал звезды вечерней: не было и звезды вечерней: — были тучи. Но не было ему горько: все голоса пели в его сердце.

С черной зимой пришел голод, — и стали продавать хлеб высокой ценой на базаре. Слышал Али, как голодные кляли: видал, как сытые и глухие набавляли.

Тогда сказал сыну:

— Время сеять. Бери лопату.

Подумал Амет: глина!

Не ослушался, взял лопату.

Призвал его Али в край двора, под грушу: лежала там глина для обмазки. Сказал твердо:

— Копай под глиной.

Смутился Амет, что знал отец его мысли. Не ослушался, начал копать под глиной — и выкопал кувшин старый, а в нем турецкие золотые лиры! Хранил их Али на дорогу — в святую Мекку.

И подивился Амет: ч т о нашел под г л и н о й!

В тот же день выменял Али лиры на пекарню, — и пошел слух по кофейням, что заторговал Али печеным хлебом. И пошел говор по кофейням и базару, что торгует Али вполовину против всех дешевле.

Кричали торгаши на базаре:

— Шайтан, голова дурная! Разорит Али всю торговлю! Амета своего пустит нищим!..

Всех громче кричал первый богач, первый хлебник, Алибабин-турок:

— Шайтан-глина! Тяни свои ноги по одеялу! Пояс-то покупай по пузу!

Держал Али крепко с в о ю цену, — и упали цены по пекарням. И пошла молва и за базаром, и к горам, и дальше, за горами, ч т о там Али под своей г л и н о й.

Так всю зиму торговал Али хлебом, — берег негасимый свет в светильнике Аллаха. А когда испек последние хлебцы, — закупил пшеницы против прежнего в десять раз дороже. И опять продавал вполовину других дешевле.

Кричали торговцы на базаре:

— Убить его, собаку, надо! По-миру пустить хочет!

Громче всех кричал Алибабин-турок, в толстое пузо себя тыкал, качал головою-тыквой:

— Погоди, старая собака, скоро лопнешь! Под одной мышкой двух арбузов не удержишь! На меня пуза хватит!

Спрашивал Али сына:

— Амет, что твоя душа видит?

Отвечал Амет отцу с улыбкой:

— Видит, отец, твою г л и н у. Люди зовут ее святою.

Ибо принял от отца в молодые руки негасимый светильник!

Спрашивал крикунов на базаре:

— Знаете теперь, ч т о у моего отца за г л и н а?! Видите ли, как светло горит светильник?!

Ибо видел Амет глаза народа; когда продавал хлеб в своей пекарне. Ибо слышал он голоса бедных:

— Все собаки, у старого только Али сердце! у молодого Амета сердце! Не у старого Али смешал шайтан в голове кровь с пылью: смешал шайтан в голове кровь с грязью у собак торговцев! Пошли, Аллах, праведному Али свет вечный!

И послал Аллах старому Али свет вечный.

По весне, когда запела на орехе вечерняя птица свою песню, когда море опять заиграло бирюзою, и звезда зари засияла, вечно молодая, — тихо уснул Али на своем жестком ложе, в бедной своей мазанке.

Провожали его в путь последний тысячи голосов народа:

— Пошли, Аллах, светлой душе путь светлый!

Уже не мог Али видеть: оделись его глаза земным мраком.

Но великую усладу познал Али перед своим отходом.

В самый вечер его отхода из этой жизни постучался у его двери кто-то. Отворил дверь Амет печальный. Смотрит: стоит у порога первый богач с базара, первый хлебник, — Алибабин-турок.

Сказал ему Алибабин-турок:

— И другой лавки, а того-же базару, селям-алекюм!

Смутился Амет, впустил Алибабина в мазанку. Сказал с сердцем:

— Алекюм-селям… Чего тебе надо, хаджи?

Стал Алибабин у порога, приложил пальцы к голове и к сердцу, поклонился Али, смертному его ложу. Сказал тихо:

— Селям-алекюм, Али… Скажи, святой, одно слово!

Уже не мог Али сказать слова: только сказал глазами.

Тогда присел Алибабин у порога, приложил к голове руки, покачался…