Лег барин на навоз, на солнышко, и стал своей смерти дожидаться. Лежит и про часы думает: ай загнать? Нет!

— Нет, — говорит, — не отступлюсь. Покуда золотые часы при себе, все на человека похож, на благородного. Достоинство свое соблюду. А помру… — все-таки знак будет, что вот, мол, честною смертью, при часах помер, не отступился, не сволота какая. Ни за что не отступлюсь!

Лежит день, лежит другой — смерти все дожидается, зубы затиснул. А баба свою картошку копает. Лежит барин, сплевывает-тошнит, — вот кишка у него и запела, — слышит:

— бурр… жжжуййй… буррр… жжжуйййй…

Да так подвело под душу — никакой мочи нет: белугой заревел барин. А баба копает да копает, про свое разбирает:

— Вишь, буржуй запорный какой! Дохнет, а форсу все не сдает, не отступается. Ладно, меня не прожалобишь, хочь подохни. Другие вон покоряются… хочь сгадают чего людям, коли работать не умеют, а энтот боров… — только бока греет! Да дохни! А еще обра-зованный…

А барин выставил голову и спрашивает;

— Это вы чего говорите — сгадают?

— Чего-чего… махонький, что ли… не понимает! Да про судьбу! Долго ли цари-то-короли будут?

Может, чего сгадаешь… картошки дам!

Вот барин и принялся сгадывать. Гадал-гадал — сгадать ничего не может.

— Не могу, — говорит, — без пишши, затошшал… а то бы я!..

— Ну, и выходишь ты — кишка луженая! — баба та ему. — На бабе думаешь проехаться… Ну, на чего ты сгоден? бабе и той помочь не можешь. Ужотко сама пойду, которые умные люди сказывали… боле, будто, ста верст отседа колдун-чиродей в башне сидит, судьбу разгадывает. Только доступиться до него трудно, слово к нему знать надо, фамилию… Мартыном звать-то, а вот про фамилию не сказывают, дознать не могут. Мне намедни дьячок брехал. Может, ты чего знаешь?..

Потер себе барин лоб, тер-тер…

— Да, — говорит, — я знаю. Мартын… Мартын… Мартын?!

— Ну, Мартын! Ничего ты не знаешь…

— Знаю! Мартын… Мартын… Знаю! Мартын-Задека!! Да ужли ж, — говорит, — он жив?! Сам пойду к нему, поспрошаю!

— Стало быть, жив, коли говорят знающие! И сколько к ему народу, будто, ходили, да чтой-то никто вот назад-то не ворочается!.. Может, доступиться никак не могут?.. А он, будто, все как есть знает про судьбу!

— А я доступлюсь! — говорит барин, повеселел. — Я теперь такой отчаянный… И всю тебе судьбу сгадаю… Картошечки бы мне только, а то у меня и сил нет.

Ну, накормила его баба картошкой, укрепила… — пошел барин того чиродея достигать. Шел-шел — никто ничего не знает. Сгадывается так, что должен быть чиродей, а может, и укрывается до времени, не желает. Дальше да дальше посылают, а куда — неизвестно. Боле тыщи верст прошел барин, по таким дремам-чащам продирался, что до кожи оборвался, а отступиться никак не хочет: самолюбие уж забрало. Травкой одной питался, затошшал… И приходит вовсе в незнакомое место, никаких людей уж не встревается, — одна сосна. Видит — гора высокая, один камень, а на горе крупная башня стоит, как столб. Ну, забоялся. Уж к ночи было, а огоньку не видать нигде. Ну, конечно, к нему неизвестный старик выходит из дремучих лесов, вроде как пустынник. Барин за его и прицепился: скажите да скажите! А тот, немой, будто. Ну, разжалобил его барин… слезами взял. Вот тот старик и говорит:

— Не тебя, дурака, жалеючи, а православного народа… Но только из этого ничего не выйдет, через тебя не произойдет.

— Я, — говорит барин, — хочь попробую. Вы мне укажьте, где мне тут Мартына-Задеку найтить… Я не отступлюсь…

— Ну, раз вы так желаете, на свою судьбу идете, можете итить. Самая эта башня, на горке, самый Мартын Задека живет. А не боишься?

— Я теперь страсть отчаянный, — барин ему. — Мне теперь ничего не страшно. Мне подвиг нужен! На навозе помирал — и то не страшно.

— Ну, — говорит, — в таком случае мо-жете! Такая ваша судьба.

Уж до точки человек дошел… что ему?! Всходит барин на ту гору, взлезает на башню… — собаки огромадныя на его кинулись, рвать! Завизжал, понятно. А тут самый он, Мартын, стало быть, Задека и заявляется. Чисто вот старик тот! Обернулся, значит.

— Давно тебя, — говорит, — дожидаюсь. Пожалуйте. И не вижу, а вижу!

Какое слово сказал! Ну, прямо, — голова! Вовсе слепой, вроде как чиродей, — в огромадном колпаке, в халате, нос крючком, борода до пуза.

Так барин и затрясся. А тот ему свое да свое, пужает:

— И не вижу, а вижу!

Значит, такой у него разговор непонятный, — чиродей, потому!

Глядит барин — огромадная труба наставлена, в небо чтобы глядеть, в планиды, — и книга чернокнижная, огромадная, с дверь будет. И свечи горят, черныя-расчерныя, огромадныя, и черепья человечьи лежат — страсть! Лягушки тоже огромадныя по углам лупятся, и энтот, понятно… ну, как полагается, огромадный котище, весь черный, глазища зеленые, — лоп-лоп! — страшенный!