– Стоп,- сам себе приказал Гринвуд,- хватит мечтать. Пора браться за работу.

Огромный, скромно, но со вкусом обставленный кабинет своей атмосферой настраивал его на неспешную, плодотворную работу: читать, анализировать и думать, думать, думать. Слишком высоки ставки, а ошибки (они дважды случались) стоили жизни близким людям: Каннингему и Тотти.

Гринвуд достал из сейфа объемистую черную кожаную папку с эмблемой института и положил на стол, минуту-другую о чем-то напряженно думал, а затем решительно открыл и углубился в чтение.

Итак, баронет Чарльз Гринвуд: герой войны, ученый с мировым именем. Седеющие волосы с глубокими залысинами разделены идеальным пробором. У Чарльза, как и у его отца, Ричарда, были удивительно глубокие глаза и строгий взгляд. Когда он смотрел на незнакомого человека, тому казалось, что его сканируют, и тут же съеживался. Гринвуд, конечно же, знал об этой особенности, поэтому в глаза людям старался смотреть по возможности редко, но зато, если требовалось взять инициативу в свои руки, ему стоило только посмотреть на собеседника, чуть прищуриться, и тот тут же становился мягок и податлив. Во время деловых переговоров Чарльз пользовался этим, неизменно достигая нужных результатов, но, будучи человеком мудрым, своим даром не злоупотреблял.

Удобно устроившись в высоком мягком кресле, он внимательно читал отчет, переворачивая листы один за другим, некоторые места перечитывал дважды. Затем Чарльз достал фотографии и, едва взглянув на первую из них, непроизвольно вздрогнул и выронил из рук всю пачку, веером рассыпавшуюся по столу.

– Не может быть, не может быть,- тихонько, срывающимся голосом шептал он. Его голову пронзила мимолетная, но острая боль. Он тут же схватился руками за виски. Казалось, что в светлой просторной комнате поубавилось воздуха, отчего дыхание стало неровным и частым. Всегда сдержанный и невозмутимый, старик резко вскочил из-за стола и почти бегом бросился к окну, непослушными, дрожащими руками повернул ручку и открыл его настежь. Весенний, еще прохладный воздух ворвался в помещение. Боже, до чего сладок он был. Чарльз дышал глубоко и часто. Воспоминания, живые и яркие, вновь накатили волной, заслоняя собою все остальное. Они не позволяли думать ни о чем другом, как ни пытался Гринвуд отогнать их от себя. Как давно это было, а боль утраты не притупилась, нет. Она всегда с ним, всю жизнь. С того самого дня, когда на берегу моря он увидел высохшее, как мумия, тело своего отца. Для Гринвуда - младшего история о “солнцепоклонниках” началась в далеком детстве, в довоенном Неаполе.

Ричард Гринвуд, отец маленького Чарли, был известным археологом. Экспедиции в страны Востока и Азии, Египет и Италию были неотъемлемой частью его жизни, а после смерти матери и его, Чарльза.

Он никогда не спрашивал сына о его отношении к очередной экспедиции. Ричард ставил его в известность тоном, не терпящим возражений:

– Чарльз, на следующей неделе я отправляюсь в Неаполь. Вы едете со мной. До отъезда вы обязаны сдать все необходимые зачеты в гимназии и получить право отсутствовать в течение следующего месяца.

– Да, отец,- уныло соглашался мальчик.

Известие отца означало, что в ближайшие дни придется забыть о свободном времени, играх на воздухе, общении с друзьями и всех без исключения, даже маленьких удовольствиях. Только учеба с раннего утра до позднего вечера. Чарльз был способным, усидчивым и сообразительным мальчиком, любой предмет, особенно точные науки, схватывал на лету, умел нестандартно мыслить. Но даже ему, одному из лучших учеников гимназии, предстоящая неделя предвещала пытку учебой, без сна и отдыха. Если он не выполнит распоряжений отца, об участии в экспедициях можно забыть надолго. Отец строг и не прощает ошибок. Оставаться в родовом замке под присмотром гувернантки и дворецкого - нет, только не это. После смерти мамы он боялся оставаться надолго без отца, а потому, собрав в кулак всю свою волю, юный баронет учил законы сохранения энергии, падежи, стихи Байрона и еще многое из того, что предусмотрено программой обучения на текущий год. С задачей он справился, однако осунулся, был слишком бледен лицом и на мир смотрел печальными глазами. Плата за шанс не расставаться с обожаемым отцом оказалась слишком высокой.

– Вы молоды и сильны, Чарльз. Свежий воздух Апеннин, солнце и море вернут вам прежний оптимизм и свежий вид. Гораздо сложнее владеть своей волей. С поставленной задачей вы справились. Я прихожу к мысли, что из вас может вырасти достойный потомок рода Гринвудов. Никогда не забывайте, кто вы, - вот так своеобразно прокомментировал Гринвуд-старший успехи сына, но как горд и счастлив был мальчик услышать даже такую, пусть сухую, похвалу.

Стараясь быть истинным потомком своего рода, Чарльз постарался скрыть свою радость и тоном сдержанным, невозмутимым и ровным ответил:

– Спасибо, отец. Так я могу рассчитывать на поездку с вами? Мне необходимо собраться в дорогу.

– Несомненно. Только самое необходимое. Мы выезжаем завтра утром в восемь с четвертью.

То была последняя экспедиция Ричарда, из которой ему не суждено было вернуться, но ни отец, ни сын еще не подозревали о тех загадочных и страшных событиях, которые должны были случиться вскоре.

Остановились они в небольшой уютной гостинице, располагавшейся в живописном уголке Неаполя, вдалеке от суеты и шума большого города. Из окон их комнаты открывался вид на бескрайнее синее море, по глади которого к берегу, обгоняя друг друга, неслись волны и с грохотом разбивались о мол. Чуть левее вдали виднелись холмы, заросшие густым лесом и полевыми цветами. Оттуда до их слуха долетали трели птиц, а по вечерам, спрятавшись где-то в глубине густой, шелковистой на ощупь травы, до утра звенели цикады.

Изнемогший от усердной учебы, юный баронет посвежел, посветлел лицом. Как и предполагал отец, неаполитанский воздух и море произвели чудодейственный эффект.

Примерно дней через десять Ричард отыскал первые камни, гладко обтесанные грани которых были сплошь испещрены древними письменами. Блестяще образованный, знаток множества древних языков и наречий, Гринвуд-старший бился над их переводом долго, а когда сумел расшифровать, несколько растерялся. Все древние письмена оказались стихами и никаких исторических сведений не содержали: ни описания быта, ни политических событий. Только стихи.