— Ну а что в крепости было, — закончил он рассказ, — ты не хуже меня знаешь.

— Ты не убийца, — твёрдо сказал Хаким, — ты жертва обстоятельств. Ни у тебя, ни у твоего брата Лалинэля выбора не было.

— Как и у тебя. Решай, Хаким: или мы с тобой палач и убийца, или оба — жертвы обстоятельств.

— Это нечестно, — сказал Хаким. — Ты ведь знаешь, что я никогда и ни в чём не смогу тебя обвинить. Я скорее отрежу себе язык. — Ему до боли хотелось прикоснуться губами к рукам Славяна, склониться к земле, упросить взять его жизнь: такая беззащитность может быть только у ребёнка, а такая сила — у согревающего огня, у животворной воды. Но нельзя, тут же уйдёт — близ Славяна есть место только для равных. Хочешь остаться рядом с другом и учителем, с тем, кто тебе дороже всего, что есть в жизни и посмертии, даже райского блаженства, — стань таким же как он. Вольным ветром. Твердью живой земли. Невозможно. Но придётся.

Славян подсел ближе, обнял за плечи, и сказал на ухо:

— Ложная вина — крепкая отрава. И сладкая. — Он невольно глянул на тылицу, с которой в купели бесследно исчез шрам искупительного деяния. — Очень сладкая, верно, Хаким? Трудно оторваться от этого зелья… Мы оба отравили себя до калечества. Так, что даже не можем сами ходить. Только ковылять, опираясь друг на друга.

— Унылое будет зрелище.

— Нет. — Славян немного отстранился, заглянул Хакиму в глаза. — Уныло — лечь под забор и сдохнуть. Остаться в крепости. А путь — это всегда победа. И мы можем идти — медленно, тяжело, но мы уже идём. Нас многие обгонят, но зато мы смогли пройти по тропе, с которой сорвались тысячи. Уже смогли, Хаким. А сможем ещё больше. Мы по-прежнему люди, Хаким, а значит — победители.

Хаким невесело усмехнулся. Сможем, Славян, а куда же денемся. Вместе с тобой, да не смочь? У тебя даже несущие земную твердь слоны петь захотят, а черепаха — в барабан бить. Красивый, наверное, получится праздник.

Славян поднялся, подошёл к пятачку с оружием, подхватил автомат.

— Всё, — сказал он, — хватит ждать, когда пустыня розами зацветёт. Пойдем посмотрим, что здесь к чему.

— Славян, но идти с оружием по долине…

— Именно, что с оружием. Странная она какая-то. Глубинно странная, — ответил он и пояснил: — Хаким, все волшебные долины в основе своей одинаковы: и у гоблинов, и у хелефайев, и у гномов… Нарушено что-то именно в основе. — Славян сел на корточки, наковырял ножом земли, растёр её меж пальцев — в точности как садовник в губернаторском саду. И, в точности как тот садовник, слизнул с пальцев земляную крошку. — Неправильная почва. Но что неправильного может быть в целой долине?

— Нарушена одна из базовых характеристик, — с гордостью, что знает слова учёных людей, сказал Хаким. Он взял автомат, запасной магазин, ножи. Подумал, и забрал кастет.

— А может, и не одна. — Славян встал, загнал нож в ножны.

— Нет, — уверенно сказал Хаким, — одна. Иначе бы ты, долинник, не гадал бы сейчас по песку, а что же тут произошло.

— Ага, — согласился Славян. — Хаким, не забудь, меня зовут Алекс Шарифи.

Всё правильно, ни к чему принцу Нитриена до времени открывать лицо неправильной долине.

Славян и так и эдак разглядывал большой треснувший камень — конусообразный, чёрный как ночь, метра полтора в высоту, с основой примерно в метр или чуть больше. Точно такие же камни окружают долину.

— Алекс, — спросил его Хаким, — что это?

— Ва'алмил. — Славян объяснил, зачем он нужен. — Не представляю, что может сломать ва'алмил.

Трещина безупречно ровная и гладкая, словно камень разрезали ножом. Половинки слегка разошлись, в разлом набилась палая листва.

— Осень, — грустно сказал Славян. — В феврале. Вечного лета больше нет, но и зимы тоже. Долина не жива и не мертва. Мы опять крепко вляпались, Хаким. Это кенолан, брошенная, проклятая долина.

Хаким не удивился — а куда ещё можно попасть из Весёлого Двора, если не в проклятую землю?

— Кто её проклял?

— Дай подумать. Тин что-то такое рассказывал…

Полянку с ва'алмилом окружало просторное кольцо яблонь и ещё каких-то деревьев, Славян назвал их ясенями. Красивое место, но печальное почти до слёз. Славян сделал из веток метёлку, выгреб из трещины листья, стал выметать палую листву с поляны. Хаким принялся помогать. Пучком мыльнянки Славян вымыл камень, Хаким поливал из фляжки.

— Ну теперь более-менее прилично, — сказал Славян. — Пойдём посмотрим яблоню и источник.

Поляна с источником похожа на ту, где они со Славяном ждали стражей, только беседок и прочих строений нет.

— Здесь всё в порядке, — с некоторым удивлением сказал Славян. — Вода чистая, яблоки вызрели… Но здесь давно уже никто не бывал. А в обычной долине на священных полянах за день с десяток хелефайев пребывает.

— Так здесь же никто не живёт, раз долина брошенная.

— В том-то и дело, что живут. Поляну ожиданий проверяют еженедельно. Пошли к яблоне.

Священная яблоня Хакима ошеломила: такого огромного дерева он никогда не видел. Славян бросил на неё равнодушный взгляд.

— Желтых листьев нет, но и яблок тоже нет, — сказал он хмуро. — Так себе, серединка на половинку. Кажется, я догадываюсь, что это за долина. И рассказывал про неё Нируэль… Мы в Датьеркене. Волшебные народы избегают селиться на одинарицах, только гоблины оседают там же, где и кочевали, а Датьеркен был основан вскоре после падения Пинемаса, и разрушен в пятнадцатом веке Новой эры. — Славян перехватил непонимающий взгляд Хакима и пояснил подробнее.