Маша сказала:

– Вот что, Ленка, молчи лучше и ты. Много и так поубивали немцев у нас возле станицы, и всё поодиночке.

Назавтра утром был назначен побег. Весь день провела Маша сама не своя. Разбила нечаянно чашку, наступила на хвост Шмелю и чуть не вышибла кринку кислого молока из рук входящей бабушки, за что и получила здоровую оплеуху от Головня.

А время шло. Час за часом прошёл полдень, обед, наступил вечер.

Спрятались с Ленкой в саду, за разросшимися кустами малины, и стали выжидать.

Спрятались там они рановато, и долго ещё через двор проходили то один, то другой. Наконец пришёл Головень, позвала Топа мать. И прокричала с крыльца:

– Маша! Ма-ашенька! Где ты там делась?

"Ужинать!" - решила она, но откликнуться, конечно, и не подумала. Мать постояла-постояла и ушла.

Подождали. Крадучись вышли. Возле стенки чулана остановились. Окошко было довольно высоко. Девушки нашли большой длинный пень, Ленка взабралась на него, а Маша поддерживала её снизу двумя руками. Ленка осторожно просунулась в окошко.

– Темно очень, - шёпотом пожаловалась Ленка. С трудом зацепив котелок, она потащила его к себе.
– Есть!

– Ленка, - спросила её Маша, когда та уже стояла на земле, - а колбасу где ты взяла?

– Там висела рядышком. Бежим скорей!

Проворно юркнули в сторону, но за плетнём вспомнили, что забыли палку с крюком у стенки. Маша - назад. Схватила и вдруг увидела, что в дыру плетня просунул голову и любопытно смотрит на неё Топ.

Маша, с палкой и с колбасой, так растерялась, что опомнилась только тогда, когда Топ спросил её:

– Ты зачем койбасу стащила?

– Это не стащила, Топ. Это надо, - поспешно ответила Маша.
– Воробушков кормить. Ты любишь, Топ, воробушков? Чирик-чирик!.. Ты не говори только. Не скажешь? Я тебе гвоздь завтра дам хороший!

– Воробушков?
– серьёзно спросил Топ.

– Да-да! Правда!.. У них нет... Бедные!

– И гвоздь дашь?

– И гвоздь дам... Ты не скажешь, Топ? А то не дам гвоздя и со Шмелькой играть не дам.

И, получив обещание молчать (но про себя усомнившись в этом сильно), Маша помчалась к нетерпеливо ожидавшей Ленке.

Сумерки наступали торопливо, и, когда девушки быстрым шагом дошли до сараев, чтобы спрятать котелок и злополучную колбасу, было уже темно.

– Прячь скорей!

– Давай!
– и Ленка полезла внутрь.
– Маша, тут темно,

тревожно ответила она.
– Я не найду ничего.

– А, дурная, врёшь ты, что не найдёшь! Испугалась уже!

Полезла сама. В потёмках нащупала руку Ленки и почувствовала, что рука дрожит.

– Ты чего?
– спросила Маша, ощущая, что страх начинает передаваться и ей.

– Там...
– и Ленка крепче ухватилась за Машу.

А Маша ясно услышала доносящийся из тёмной глубины сарая тяжёлый, сдавленный стон.

В следующую же секунду, с криком скатившись вниз, не различая ни дороги, ни ям, ни тропинок, обе девушки в ужасе неслись прочь.

В эту ночь долго не могла заснуть Маша. Оправившись от испуга и чувствуя себя в безопасности за крепкой задвижкой двери, она сосредоточенно раздумывала над странными событиями последних дней. Понемногу в голове у неё начали складываться кое-какие предположения... "Кто съел мясо?.. Почему ворчал Шмель?.. Чей это был стон?.. А что, если?.."

Она долго ворочалась и никак не могла отделаться от одной навязчиво повторявшейся мысли.

Утром она была уже у сараев. Отвалила солому и забралась в дыру. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь многочисленные щели, прорезали полутьму пустого сарая. Передние подпорки там, где должны были быть ворота, обвалились, и крыша осела, наглухо завалив вход. "Где-то тут", - подумала Маша и поползла. Завернула за груду рассыпавшихся необожжённых кирпичей и остановилась, испугавшись. В углу, на соломе, вниз лицом лежал человек. Заслышав шорох, он

чуть поднял голову и протянул руку к валявшемуся нагану. Но из-за того ли, что изменили ему силы, или ещё из-за чего-то, только, всмотревшись воспалёнными, мутными глазами, разжал он пальцы от рукоятки револьвера и, приподнявшись, проговорил по-русски хрипло, с трудом ворочая языком:

– Пить!

Маша сделала шаг вперёд. Блеснул немецкий значок и Маша

едва не крикнула от удивления, узнав в раненом когда-то вырвавшего её у Головня незнакомца.

Пропали все страхи, все сомнения, осталось только чувство острой жалости к человеку, когда-то так горячо заступившемуся за неё.