– Сбегай за водой. Отец твой хочет чаю.

Ринтын выскочил на улицу и побежал к речке. Не успел он пробежать нескольких шагов, как его нагнал Калькерхин.

– Давай! – Калькерхин протянул руку.

– Нету у меня ничего,– сказал Ринтын.

– Врешь!

– Честное слово! Вот попьют чай, тогда, может быть, что-нибудь дадут.

– Верно,– согласился Калькерхин.– Давай помогу принести воды.

Когда ребята с ведром вернулись в ярангу, веселье было в полном разгаре. Отчим громко разговаривал с бывшим оленеводом Евъенто, который сидел на корточках у столика и с жадностью глядел на бутылку.

Ринтын поставил ведро около костра и хотел незаметно выйти, но тут пьяные, блуждающие глаза отчима остановились на нем, и он громко спросил:

– Чей такой хороший мальчик?

Тетя Рытлина подтолкнула Ринтына.

– Это Ринтын.

– Какой Ринтын? – Отчим недоуменно заморгал и вдруг, словно вспомнив что-то, закричал: – А-а! Сыно-ок!

Он схватил Ринтына и стал целовать его, тыча в лицо мокрыми, пахнувшими табаком и спиртом тюленьими усами. Ринтыну было противно. Бабушка целовала его совсем по-другому – она осторожно нюхала его нос, рот и глаза, а отчим будто присасывался холодными губами. Почувствовав, что пасынок пытается освободиться от объятий, Гэвынто крикнул в полог:

– Арэнау! Жена! На сына посмотри!

Тетя Рытлина втащила Ринтына в полог. У среднего жирника на разостланной светлой клеенке пили чай дядя Кмоль, бабушка и Арэнау.

Ринтын остановился у входа. Мать, улыбаясь, приблизилась к нему.

– Какой ты большой,– тихо сказала она,– на руки тебя уже не возьмешь.

Голос у нее был красивый, исходящий из груди, ясные черные глаза, полуприкрытые густыми ресницами, грустно улыбались и смотрели прямо в глаза Ринтыну.

Она приблизила лицо к сыну, и вдруг из ее глаз покатились крупные, как дождевые капли, слезы. Она прижала Ринтына к груди и стала качать, как маленького.

От матери шел густой незнакомый, но приятный запах. Ринтын не знал, что это запах духов. Мать целовала его так же, как и отчим,– присасывалась губами к его губам, к щекам, и Ринтыну вдруг захотелось плакать.

– Как ты живешь? Что делаешь? – спросила мать, подняв лицо и вытерев рукавом нарядного шелкового платья глаза.

– Играю,– ответил Ринтын.– А ночью караулил моржовую кожу.

– Ну, а еще что?

– С бабушкой ходил в горы. Корешки сладкие собирали. Я пауку сеть оборвал…

– Милый ты мой, как я соскучилась по тебе! – сказала мать и снова заплакала.

Ринтыну стало неловко. Он давно ждал встречи с матерью, часто думал о ней и даже видел ее во сне. Но во сне она была другая, совсем не похожая на эту плачущую красивую женщину в нарядном платье.

– Что ты хочешь, сынок? – спросила сквозь слезы мать.

– На улицу,– ответил Ринтын.

Мать с удивлением посмотрела на сына, смахнула слезу и, тяжело вздохнув, сказала:

– Ладно, иди.

Ринтын проворно выскользнул из полога.

– Совсем большой стал,– сказала Арэнау.– И совсем чужой. Ты видел, как он смотрел на меня? – обратилась она к дяде Кмолю.– Наверное, он и не ждал меня. Потеряла я сына.

И снова заплакала.

– Мальчик ведь не помнит тебя,– мягко сказал дядя Кмоль.– Он не виноват. Он еще маленький, и от тебя зависит, чтобы Ринтын стал для тебя настоящим сыном. Он хороший, и мне жаль будет расстаться с ним, когда вы перейдете жить в свою ярангу.

– Когда еще выстроим ярангу! – вздохнула Арэнау.

– Я вам помогу,– сказал дядя Кмоль.

Калькерхин не уходил от яранги, все ждал Ринтына.

– Ну как? – спросил он с надеждой.

– Нету еще ничего,– ответил Ринтын.

Мальчики уселись на камень около яранги. Наступал вечер. Пароход сиял огнями и грохотал лебедками. На берегу около штабелей желтых ящиков, отгруженных с парохода, зажгли костер. Кунгас за кунгасом отходил от парохода, росли горы мешков с мукой, сахаром, горы угля. Большие связки бревен прямо сбрасывали с парохода, вельботы их буксировали на берег.

– Кальхей! Кальхей! – раздался женский голос.

– Меня зовут,– сказал, поднимаясь с камня, Калькерхин.– Смотри не забудь обещанное.

Когда в чоттагыне все стихло, Ринтын вошел в ярангу. Едкий дым от костра стлался по земляному полу. Сквозь дым виднелся столик с пустой бутылкой. Уронив голову на колени, храпел и стонал отчим. В висевшем над костром большом котле что-то кипело и клокотало. К горящим дровам был прислонен закопченный чайник, из его носика со свистом вырывался пар. Тетя Рытлина подкладывала в костер дрова.