Странный шум из спального чулана доходил и до гридницы, оттуда стали приходить с вопросами. Отец Хериберт велел никого не пускать.

– Кто-то из язычников навел порчу на королеву! – сказал он. – Если хотите помочь ей, прекратите ваше празднество и все вместе просите Господа избавить ее от злого колдовства. Может быть, еще не поздно отвратить Его гнев. Но сдается мне, Харальд конунг, что своим согласием потакать язычникам ты принес в жертву свою добрую жену!

Слух о колдовстве и порче, просочившись в гридницу, разом утихомирил шум пира. В спальный чулан пришел сам Харальд. Был он уже порядком пьян и никак не мог взять в толк, что происходит.

Увидев его, Теодрада завизжала так дико и отчаянно, что Харальд в испуге отскочил назад за дверь. Его сдержанную и скромную супругу подменили: ее светлые глаза стали совсем черными из-за расширившегося зрачка, были широко раскрыты и горели бессмысленным огнем, волосы разметались вокруг покрасневшего лица. Она рвалась вскочить с постели, где ее с трудом удерживали Адель и Рагенфредис, чуть не плачущие от ужаса, и непрерывно кричала что-то по-романски – на языке, которым она среди норманнов почти не пользовалась.

– Помолись за твою жену, Харальд конунг, попробуй возложить на нее руки – может быть, это поможет! – учил его Хериберт.

Харальд пробовал, бормоча единственную молитву, которую помнил наизусть, но Теодрада билась, дергалась и не желала, чтобы к ней прикасались. Однако силы ее стали убывать: она дышала тяжело, с хрипом, жар все усиливался.

– Уйди, уйди оттуда, конунг! – Сзади его тянули за одежду сразу несколько человек. – А вдруг еще на тебя перекинется? Кто знает, что за тролли в нее вселились?

– Такое что… тоже бывает с беременными? – недоумевающий Харальд обернулся и нашел глазами фру Ульвхильд.

– Чтобы на втором месяце беременности так бесноваться… я такого никогда не видела, – ответила она. – Я знаю одного человека, который изгоняет злых духов. Но до его дома полный день пути.

Пока вспоминали способы изгнания злых духов, шум в спальном чулане улегся и постепенно все стихло.

– Ей полегчало? – сбежавший было назад в гридницу Харальд, заметив прекращение криков, осторожно заглянул в чулан.

Теодрада лежала, вытянувшись, и смотрела вверх широко раскрытыми глазами. Рот ее тоже был открыт, лицо искажено. Две женщины стояли на коленях перед лежанкой и плакали. Монах все молился. Харальд подошел, с недоумением и испугом глядя на жену, прикоснулся к ее горячей руке, пощупал жилку на запястье.

– Да она же умерла… – прошептал он, как будто не мог поверить.

Еще несколько ярлов и Торхалль хёвдинг пробрались за ним в спальный чулан и заполнили его до самых дверей – много народу здесь и не могло поместься. Все молча смотрели на лежащее на смятой постели тело. Воспаленное, искаженное мучительной и дикой гримасой лицо, широкая белая рубашка и разметавшиеся волосы придавали Теодраде сходство с самой Смертью. Последней пролезла Веляна. Увидев тело, она охнула и прижала руки к лицу, из глаз побежали слезы, пока больше от потрясения и страха, чем от скорби. Не укладывалось в сознании, что недомогание королевы, так внезапно начавшееся, так быстро и страшно закончилось.

На другой день после пира в городе и в войске много говорили о внезапной смерти молодой королевы. Все считали это знаком свыше – расходились только в том, от кого этот знак и о чем.

Рерик, словно отупев от потрясения, даже на следующий день не мог поверить в случившееся. За эти три года Теодрада стала ему истинной сестрой. Его ненавязчивость и ее скромность мешали им открыто проявлять свои чувства, но он доверял ей, как никакой другой женщине, и любил так же сильно, как дома, в Смалёнде, любил Хильду. Внезапная, беспричинная смерть Теодрады не укладывалась у него в голове, все казалось, что произошла какая-то ошибка. И даже глядя в мертвое лицо, почти такое же бледное, как белое шелковое покрывало, он не мог поверить, что это – Теодрада.

Другим горем были мысли о Гизеле. Рерик знал, как она привязана к своей единственной дочери, и холодел, невольно представляя ее отчаяние. И чувствовал себя виноватым – ведь он был рядом, все случилось буквально у него на глазах. Он мог бы что-то сделать, как-то предотвратить, уберечь… И кто-то ведь еще должен будет сообщить ей об этом.

Харальд тоже был изумлен и растерян, но к обычным чувствам мужа, внезапно потерявшего молодую, красивую, знатную жену, да еще и вместе с нерожденным наследником, присоединялось чувство, будто его нагло, на глазах у всего хирда, ограбили. У него отняли настоящее сокровище, и Харальд был полон решимости доискаться, кто в этом виноват.

Отец Хериберт тоже едва помнил себя от горя – ведь в последние три года они с Теодрадой так сблизились, оказавшись чуть ли не единственными настоящими христианами среди норманнов, вчерашних язычников, и он любил свою духовную дочь не меньше, чем иные отцы любят родных детей.

– Праведники просияют, словно солнце в Царстве Отца их… – бормотал он, утешая то ли самого себя, то ли Рерика. – Там будет жизнь с Богом без страха смерти… там Свет Неубывающий, там никогда нет мрака; там здравие, которое не расстроит никакая болезнь… Там неиссякающее изобилие для тех, кто ныне алчут и жаждут правды; там благоденствие, которое не нарушает никакой страх; там радость, которую не нарушает никакая печаль; там вечная слава с ангелами и архангелами, с праотцами и пророками, с апостолами и мучениками, с исповедниками и святыми девами, следующими за Христом, куда бы он ни пошел…