Ольга Борисовна переоделась и подошла к костру. Протянула руки.

– Накрывайте на стол! – строго сказал художник. – Посуда за занавеской.

Они в молчании ели уху. Ольга Борисовна наконец выдавила из себя:

– Вы извините… Я, кажется, наговорила лишнего.

Художник задумался. Поднял брови, вытянул губы трубочкой, покивал печально.

– Да нет, все правильно. Вы все правильно сказали. Я не борец. Я плыву по течению. Я шут, я циркач…

Ольга Борисовна взглянула подозрительно – издевается?

– А если серьезно… Знаете, ценности бывают разные. Мои… – Он не закончил фразы, обвел взглядом заросший дворик, деревья, костер.

– Это не ценности! – немедленно взвилась Ольга Борисовна. – Это просто… есть. Ценности нужно заработать. Ценности – это счет в банке, престижная школа для детей, хороший врач. Это картины в галерее, а не на полу под газетой! Ценности – это прочный мир. А ваш мир…

– А ваш мир прочный? – перебил он. – Зачем вам человек, за которого нужно бороться? Вы что, любите его?

– Люблю!

– Не врите! Он что, одна из ваших ценностей? Собственность?

– Не ваше дело! Вам не понять.

– Когда-то жены бегали в партком.

– Я бы не побежала!

– Конечно, нет. Вы умная женщина, вы бы не стали портить ему карьеру. Вы бы встретились с мужем любовницы…

– По-вашему, я должна ее жалеть? А что бы сделали вы?

– Не знаю. Да и не подходят вам мои рецепты.

– То-то. Может, я и не права, но…

– Вранья не хочется, – сказал он примирительно. – Последнее дело – вранье. Смотреть в глаза и врать…

Ольга Борисовна почувствовала, как защипало в глазах. Только не разреветься!

– Хотите вина? – спросил художник.

Она кивнула:

– Чуть-чуть.

Художник рассмеялся. Ольга Борисовна тоже рассмеялась и сказала:

– Мой муж уехал в командировку. Подозреваю, с вашей женой. А я тут с вами.

– Вот горе-то! Что же нам теперь делать?

Они посмотрели друг на друга и снова рассмеялись.

– За ценности! – сказал он, поднимая стакан.

– Аминь! – вырвалось у Ольги Борисовны.

…Разглядывая себя в зеркале, Ольга Борисовна отметила, что загар ей к лицу. Она была дома, в своей розово-голубой ванной комнате с зеркальными шкафчиками и десятками нарядных баночек и флаконов. Глаза стали ярче, губы обветрились, даже обгоревший нос не портил впечатления. Руки же от мытья посуды…

Она улыбнулась, вспомнив, как спросила его, чем мыть, а он ответил – песком, не будем нарушать экологию. Песком и в реке. Надо было взять резиновые перчатки. Она рассмеялась, представив себе, как моет посуду в реке в резиновых перчатках…

Она сидела на краю ванны, полная воспоминаний… Звонок телефона вывел ее из транса. Это был Толя, муж.

– Оленька, ты как, моя хорошая? – закричал он радостно.

– Нормально, – ответила она ровно, чувствуя, как зазвенело в ушах от напряжения. – А ты?

– Работы до чертиков, – пожаловался он. – Страшно хочу домой. Соскучился по тебе, Олюшка!

Ноздри тонкого носа Ольги Павловны раздулись, и кончик его побелел от ярости. Она чувствовала, как темнеет в глазах от ненависти к мужу. Подонок! Соскучился он!

Ненавижу! Тебя и твою… Она вспомнила картину из хижины – девушка на крыльце, веснушки, беззаботная улыбка, прищуренные голубые глаза… в рубашке… своего мужа…

От радужного настроения не осталось и следа.

«Дрянь! – Она сжала кулаки. – Не отдам!»

Виталий Вербицкий поднялся на второй этаж, медленно пошел по коридору. Он и сам не знал, почему старается ступать тихо, прислушивается и поминутно озирается. Комната Глеба была пуста.

– Чертов дом! – бормотал режиссер. – Недаром Жабик свалил… И врал, что видел… этого! Дятел! А Глебыч где? Куда делся? – Он остановился затаив дыхание – ему послышался звук – не то стон, не то шорох… – Да что же это такое… Глебыч! – закричал он. – Ты где?

Откуда-то снизу раздался неясный крик. Виталий попятился, еще секунда, и он бросился бы вон из проклятого дома, но тут он явственно услышал:

– Виталя, я на лестнице! Захлопнулась дверь!

– Какая дверь? – обрадовался режиссер. – Где?