— Делов-то! — хмыкнул Костя, вытягивая из-под воротника рубашки цепочку. — Наденьте мой, если так уж приспичило.

— Это же твой крестильный, — попыталась возразить я, но Костя с досадой отмахнулся.

Отпевали дядю Пашу в небольшой кладбищенской церкви. Буквально с первых минут я поняла: что-то идет не так. Да куда там «что-то»! Все было не так! Трое певчих, стоявших неподалеку от гроба, отчаянно фальшивили, путались, роняли ноты и с недоумением посматривали друг на друга: что происходит-то? Священник запинался, пускал петуха, а кадило никак не желало разгораться. Свечи у нас в руках и на кануне то и дело гасли, словно от порывов ветра.

Вдруг я заметила, что бабки-свечницы начали нервно перешептываться, поглядывая на гроб. Осторожно сделав пару шагов вперед, я увидела на дядином лице гримасу боли и ужаса. А ведь в начале отпевания лицо его было совершенно нормальным — спокойным и умиротворенным.

Я толкнула Костю под локоть и легонько кивнула в сторону гроба.

— Что за дьявол? — сказал он.

В этот момент хор как раз перестал петь, священник в очередной раз запнулся, и Костины слова прозвучали так громко и отчетливо, что все начали оборачиваться в нашу сторону. А я вдруг услышала тихий смех. Было в нем что-то настолько ужасное, что у меня задрожали руки, а по спине потекли струйки ледяного пота. Я оглянулась. Никто не смеялся.

Почудилось? Но через секунду я почувствовала, что не могу дышать. Воздух стал странно густым, плотным — и колючим. Он застревал в горле, царапал, раздирал его. В ушах зазвенело, виски сдавило. Последнее, что я запомнила, — это капли горячего воска. Они падали со свечи мне на руку, а я смотрела на них и совершенно не ощущала боли…

Что-то мокрое и холодное прикоснулось к моему лицу. Я вдохнула — и воздух легко скользнул в легкие. Я открыла глаза.

Мы с Костей сидели на скамейке у церкви, он прикладывал к моему лицу грязноватый снежок.

— Ленка, а ты часом не беременная? — спросил мой ласковый братец. — Что за фокусы? Грохнулась в обморок, как институтка. Еле тебя выволок. Тебе бы на диету сесть, килограммчиков пять-десять сбросить.

— Кость, что это было?

— Что «это»?

— Ну, ты же видел! Лицо!

— А что лицо? Ну, свет, наверно, так упал. Да и вообще, покойники, они все такие — страшные.

— Но он же не был таким в начале! — я вырвала у Кости снежок и с яростью отшвырнула в сторону. — А крест? А свечи? А певчие? А кадило? А?..

— Да прекрати ты! — Костя стукнул кулаком по скамейке. — Что за истерика еще? Что за бред несешь?

Я открыла рот, чтобы ответить, но тут двери открылись, вынесли гроб.

Крематорий, поминки… Я не могла дождаться, когда все закончится и мы останемся одни — поминки мы устроили в своей квартире. Я хотела поскорее принять снотворное, лечь и уснуть. Костя со мной не разговаривал, но если наши взгляды встречались, на его лице проскальзывало явное раздражение. А если б я ему еще и о смехе рассказала? Он бы точно решил, что я рехнулась.

На следующий день я проснулась хоть и с тяжелой после снотворного головой, но страхи мои сами собой улетучились. На улице ярко светило солнце, и все вчерашнее показалось просто нелепой фантазией.

Но вечером, когда мы с Костей встретились после работы и поехали в Купчино, мне опять стало не по себе. Каждый шаг давался с трудом. К тому же сильно похолодало, в лицо дул сильный порывистый ветер. Больше всего на свете мне хотелось развернуться и рысью побежать обратно к метро. Но я представила презрительно оттопыренную Костину губу и сдержалась. В конце концов, ну что за глупости?!

В квартире было отчаянно холодно, и мне стало еще страшнее, но я все же вспомнила, что сама открыла форточку, когда приезжала за одеждой.

— Ну, что с хатой будем делать? — Костя плюхнулся на диван в гостиной. — Продадим? Сдавать будем? Или устроим здесь дом свиданий? А что, составим график…

— Заткнись! — прошипела я.

— Да-да, — Костя закатил глаза к потолку. — Как же я забыл, а? Дядю только вчера похоронили, а я тут такие ужасные вещи говорю, да? До чего ж ты, Ленка, меня достала уже. Ладно, потом начет квартиры решим, не горит. Давай-ка завещание искать. И дневник этот самый. Могла бы и сама пошарить, когда одежду собирала. Неужели не интересно было?

Я не ответила. Потому что мне все же было интересно, даже очень. Но интерес этот казался каким-то противным, гаденьким, и я злилась на себя за него. Поэтому и искать не стала.

Завещание в сером конверте нашлось быстро. Оно лежало в серванте, отдельно от других документов, поэтому я и не заметила его сразу. Все свое движимое и недвижимое имущество дядя Паша завещал нам с Костей в равных долях. А вот дневника нигде не было. Мы перевернули все ящики, сняли книги с полок, заглянули во все углы.