узы. Видели мы эти союзы, начавшие жить по любви… Трезвый расчет и аккуратное

соблюдение собственной выгоды – вот лучший цемент для доброго брака. Леонид ей,

конечно, нравился, и этого довольно.

Поэтому, посовещавшись со своим прагматизмом, Лера приняла решение к

домострою приспособиться. Исключительно ради собственной выгоды.

Она отнюдь не превратилась в ласковую кису, которая трется шелковистыми

щеками о протянутую хозяином ладонь. Все осталось при ней – и прямодушие, и

независимость суждений. Даже резкость как стиль общения тоже осталась при ней.

Чтобы муж не зарывался, она время от времени устраивала микросклоки, хотя исход

их часто был предрешен. Справедливости ради надо заметить, что подобные

разминки никак не отражались на климате в семье. Похоже, что Леонид относился к

ее выходкам с благодушием взрослого, на которого набросился сердитый карапуз с

погремушкой.

Валерию это задевало. Ей было непросто принять статус младшего, ведомого.

И ломки ее настигали, и обижалась, и слушаться мужа не хотела, потому что

гордость противилась, даже когда он бывал прав. Но она сказала себе: «Что ты все

ноешь? Хочешь – разведись. Снова станешь себе хозяйка. И никто не будет попирать

твое эго». И сама себе ответила: «Ну, если ты так ставишь вопрос, то я лучше

останусь. Фиг с ним, с моим эго. Главное, у меня хороший муж, и он меня уважает».

Уважает ли?

Она прислушалась к голосам, доносившимся с кухни. Леонид бубнил басом,

что-то выспрашивая у незваной гостьи. В голове никак не укладывалось, что у ее

мужа есть дочь, и эта дочь сейчас что-то оживленно ему рассказывает и строит

умильные рожицы, стараясь понравиться.

Муж вернулся в библиотеку, держа возле уха телефонную трубку. Видимо,

хотел говорить с кем-то в присутствии жены. Благородно.

– Привет, Тонь. Сколько лет… Ты теперь Лепехина? Дочка твоя тут у меня на

кухне. Уверяет, что она и моя тоже. Что ты ей наговорила? Плохо слышно, говори

громче. Как есть, так и рассказала? Иди ты. Надо же. А как вы адрес раздобыли? Угу.

Понятненько. Да нет, все нормально. Бывай.

Леонид нажал на кнопку «отбой» и постоял молча, не глядя на Валерию. Потом

произнес:

– Я с Тоней Жабиной встречался после школы. Теперь она Лепехина, вышла

замуж и поменяла фамилию.

– И что? – не разжимая губ, поинтересовалась Лера.

– Ничего, – прячась за раздражением, ответил Леонид. – Поблагодарила, что

сообщил, где Юля. Говорит, что волновалась.

– А откуда у них твой адрес? – спросила мужа Валерия, и ему показалось, что

спросила брезгливо.

«Как же все гадко складывается», – подумал Леонид и решил ее тон не

заметить.

– Помнишь Вадьку Макарова? – спросил он жену, оживляясь. – Который к нам

осенью заезжал с вялеными бычками и самогоном? Ты еще поразилась, что первач в

трехлитровую банку закатан. Макаров ей адрес дал. Я так понял, что девочка решила

к нам приехать, никого в известность не поставив.

– Не к нам, а к тебе, – желчно произнесла Лера и встала. Треснуть его по

башке хотелось невыносимо. И пенделя под зад дочурке. Но ни того, ни другого она

не сделала.

– Папа дома?

– Поздороваться не хочешь? – поинтересовалась Лера, не сдвинувшись с

места. – Леонид Николаевич по делам уехал.

Девчонка протиснулась мимо Валерии внутрь квартиры и, разбросав посреди

холла чумазые балетки, отправилась путешествовать по апартаментам.

– Круто у вас! Папа, наверно, неплохо зарабатывает. Вы не думайте, я ни на

что не намекаю, у нас все есть. Просто мамка совершенная кукушка, я от нее жутко

устала.

– Ты же взрослая уже. Зачем тебе мать-наседка? – спросила Лера,

останавливаясь на пороге гостиной и следя за всеми передвижениями Лёнькиной

дочки.

– Это вы правы. Сейчас меня это мало колышет. А раньше я страдала.

Валерия, услышав это «страдала», хмыкнула.

– Вы напрасно смеетесь, Валерия Львовна. Она же у меня актриса, в

драмтеатре нашем выступает. Утром репетиция, вечером спектакль, а то и днем еще.