Однажды приходит Йоханна. Перекличка длится дольше обычного, а когда что-то идет не так, она страшно сердится, идет между рядов и бьет всех по голове. Я пытаюсь считать удары: achtzhen, neunzehn, zwanzig [78] … Потом двадцать один, и вот Йоханна прямо передо мной, так близко, что я чувствую, как от нее пахнет фиалками. Я помню красивый красный мячик и заколки, которые она мне подарила, а еще книжку, которую мы иногда смотрели вместе, – с картинками, где были мерзкие крысы, которые воровали еду и кусали младенцев в колыбельках. Она играла со мной. И причесывала меня. При папе Йоханна хотела быть мне новой мамой. Забыв про все предостережения Эрики, я делаю шаг из ряда.

– Привет, Йоханна.

– Нет, – шепчет Эрика и цепляется за мою одежду, отчаянно пытаясь втянуть меня обратно. И Анналис тоже, она стоит с другой стороны от меня. Йоханна оборачивается и смотрит, но я вижу по ее лицу, что она больше не хочет быть мне мамой. Я убираюсь на свое место и считаю удары дальше: sechzig, einundsechzig [79] …

И вот Йоханна уже за спиной у Анналис – шлеп, а теперь я…

Дядя Храбен – он не как Йоханна. Он, похоже, очень рад, что нашел меня, и мы идем с ним смотреть кроликов. Я ему рассказываю про Петера, а про то, как мы его выпустили в парке, – нет.

– Тут большие кролики, Криста, гораздо крупнее обычных. Громадные. И очень красивые. Ты таких никогда не видела.

У кроликов свой сарай, чистые клетки и много-много свежей соломы. На одном конце сарая есть комната, где дамы прилежно расчесывают им шубки, а вычесанную шерсть складывают в лотки. В основном кролики белые, как в «Алисе в Стране чудес», но у одного черное пятно на носу, а другой весь светло-оранжевый.

– Их мехом отделывают шляпы и куртки, – говорит дядя Храбен. – Чудесная вещь – кроличий мех. Не пропускает холод лучше, чем много что.

Помню, папа рассказывал про то, что делают с кроликами, но эти, скорее всего, какие-то другие, у них слишком маленькие ноги.

– А где большие-пребольшие кролики, дядя Храбен?

– Хочешь еще больше? – Смеется. – Будут, всему свое время. Такое планировать надо, милая Криста. К примеру, если хочешь только златовласых деток кроликов, нужно внимательно подбирать родителей. Нет смысла ждать красивых потомков, если мать или отец смуглые или с большим носом, или же крупных и здоровых, если кто-то из родителей низкорослый.

Рядом с комнатой для причесывания – кухня, здесь отмеряют еду. Какая-то женщина, похожая на ведьму Швиттер, только не такая старая, чистит морковку, ее тут – огромные кучи. На полу корзины с помидорами, сельдереем, зеленью: брокколи, латуком, капустой, шпинатом и цикорием, а еще с пучками укропа, базилика, мяты и эстрагона. Ведьма режет морковку на мелкие кусочки, затем берется за тазы с яблоками и сливами. Я ворую сливу. Дядя Храбен опять смеется, когда замечает, что у меня щека оттопырена.

– Ты голодная, Криста? Пойдем тогда со мной. – Мы поднимаемся на три пролета лестницы и оказываемся в комнате, которая почти вся из окон. – Это моя башня. Нравится? Ну-ка, поглядим. – Он выдает мне пирожное и апельсин. Я вспоминаю, как Даниил запихивал еду в рот, и апельсин чищу очень старательно. – Лучше? – спрашивает он. – Что у нас тут еще? – Открывает маленький ящик и достает «Pfennig Riesen» [80] , но держит его так, что мне не достать. – Может, поцелуешь вместо спасибо? – Щека у него колючая. – Бедная маленькая Криста, без папы. – Он тянет меня к себе: – Садись ко мне на коленочки. Поближе… прижмись, вот так. А если б я был твой папа? – Он гладит меня по ноге. – Тебе бы понравилось? – Ириска липнет мне к зубам, и я не могу сказать «нет». Скоро дядя Храбен ставит меня на пол: – Мне пора работать. Приходи завтра опять. Твой новый папа принесет вкусного. Что тебе нравится?

– Вишня.

– Поздно уже для вишни.

– Мороженое.

– Может быть.

Мы уже почти в дверях, но дядя Храбен возвращается и встает перед комодом.

– Ты, наверное, скучаешь по своим красивым вещам, Криста. Не волнуйся, они все здесь. – Он открывает дверцу, а там – мои платья, юбки и кофты, носки, трусы и туфли, всё внутри, даже мои носовые платки, сложены аккуратными стопками.

– Отдайте.

Он качает головой.

– Там ты не можешь носить красивое, малышка. Вещи либо испортятся, либо их украдут. Тебе же этого не хочется, верно? Потом все получишь обратно. А пока носи их тут, когда будешь приходить в гости к своему новому папе.

Грет говорит, что папа сказал ей, чтоб я ела побольше овощей, особенно зеленых, но я ей не верю. Он сам их никогда не ест. Они похожи на тошнотину.

– Не буду. – Я возюкаю морковкой и капустой по тарелке, давлю их на мелкие кусочки и спихиваю на стол. Когда Грет встает, чтобы поставить чайник, я роняю немного этой дряни на пол.

– Прекрати, – говорит Грет, не оборачиваясь. – Я знаю, что ты замышляешь. Доедай, пока горячее. Остынет – будет гораздо хуже.