–  А Избигнев дело сказал!
– вдруг тонким, почти петушиным, голосом воскликнул Хотян Зеремеевич, сидевший на дальнем конце стола.

–  Сами посудите, бояре! Владимирко роты с Галичем не заключал - так знать, Галич перед ним не в долгу и держать его у себя не намерен. Люба ему Тисмяница - пущай там и остаётся, а нет - так в Перемышль ворочается. Нам такой князь надобен, чтоб Галичу был мил, чтоб боярство слушался и в воле нашей ходил!

Несмотря на тонкий слабый голос, несмотря на то, что на многих пирах сидел далее всех, к Хотяну Зеремеевичу прислушивались - был он летами немолод, многое на своём веку повидал. Служить начинал ещё Ивану Васильковичу, а отец его ходил под рукой Василька Теребовльского. Пусть родом не вышел и богатства не нажил, однако князей многих перевидал и толк в них знал.

–  Да город встанет ли, когда начнём князя гнать?
– засомневался Судислав.

–  Встанет!
– уверенно качнул головой Избигнев.
– Ударим в вечевое било, созовём мужей галицких ко ступени да волю им и объявим. Супротив нас никто не будет - ни Владимирки, ни доброхотов его в Галиче сейчас нету. А нам не впервой галичанами вертеть. Крикнем нужных людишек - и вся недолга!

–  Господь нам в подмогу, - вставил не умеющий долго молчать Скородум.
– Да кого звать-то? Не к Киеву же на поклон идти?

Всеволод Ольжич, несомненно, дал бы князя - посадил в Галиче своего сына или одного из меньших братьев. Но уж больно обидно было вспоминать, как ратились этой осенью, как унижались перед киянами, прося мира, и как собирали им дорогой откуп. Да и неохота что-то гнуть гордую выю. Примет Галич князя из рук Всеволода Киевского - и станет не стольным градом Червонной Руси, а подручником Киева. Да и роту не князь будет давать Галичу, а Галич князю.

–  Эх, был бы сынок у Ивана Васильевича, - вздохнул боярин Судислав.
– Вот кому бы в ножки поклонились… Ему Галичем владеть по отцову наследию…

Пригорюнились бояре - бездетен был Иван Василькович. У брата его, Григория, дочь была да два сынка. Но мальцы во младенчестве померли, а дочь замуж отдали за одного из полоцких княжичей. Не полочан же звать? Эх, до чего ж невезуч род Ростиславичей! С самого предка, Владимира Ярославича, умершего при жизни отца, Ярослава Мудрого, преследуют его беды. И сейчас - и века не минуло, а иссяк корень. (Владимир Ярославич, родоначальник Ростиславичей, умер в 1052 году, оставив малолетнего сына Ростислава. Действие романа начинается в 1144 году.
– Прим. авт.)

–  А ежели Ростиславича звать?
– вдруг встрепенулся Молибог Петрилыч, что сидел, подперев бороду кулаком.
– Со Звенигорода? Он Владимирке сыновец.

–  Истинно! Ростиславича звать!
– подал тонкий голос Хотян Зеремеевич.
– Отец его, Ростислав, у Володаря Ростиславича старший сын был, да помер рано. И сам Ростиславич в юности много обид от стрыя своего претерпел. Встанет он за нас, придёт в Галич, ежели позовём!

Бояре враз приободрились. Многие помнили, как наезжал в Галич Ростислав Володаревич вскоре после смерти отца своего. Стал он старшим среди потомства Ростиславова, заменил отца брату Владимирке, сестрице Ирине и двухродным братьям Васильевичам. Милостиво Ростислав Володаревич правил - уж ежели клялся городу в чём, то от роты не отступал и крестного целования вовек не рушил. Привозил однажды и сынка своего Ивана на погляд. Мальчонка тогда был ещё совсем мал - держал его на луке седла боярин-пестун. Хотян Зеремеевич тогда набольшим боярином, при Иване Васильевиче состоял, самолично гостей высоких встречал и сейчас пустился расписывать, как был хорош в детстве Иван Ростиславич.

Но боярам хватило - не дослушав Хотяна Зеремеевича, они тут же порешили, что завтра же ударят в вечевой колокол и объявят галичанам свою волю.

Над заледеневшей рекой гулял ветер, гнул и трепал ветви деревьев, ерошил кусты, шуршал тростниками. На высоком взлобье далеко видать окрест, а в зарослях с десяти шагов только и заметна тёмно-бурая кабанья туша.

Звонко брешут псы - учуяли и гонят кабана. Слышен уже хруст снега, а вот и показался зверь - велик ростом, плечист, мастью почти чёрен. В густой шерсти набилось снега, и кажется, что секач седой.

У молодого всадника, что стоял на тропе, даже на миг дрогнула рука, сжимающая короткую сулицу. Виданное ли дело - нападать на старого да убогого! Не лучше ли пустить доживать свой век на свободе? Мало ли молодняка бродит в Боброкских плавнях?

Секач словно что-то почуял: прежде чем выскочить на открытое место и дать себя разглядеть всаднику, замер, поводя носом. В крошечных глазках отсюда не разглядишь разума, но уж слишком несвиным было поведение зверя. Казалось, он раздумывал, куда бежать.

Заливаясь лаем, вылетели к кабану псы, закружили вокруг, кидаясь наперерез. И сразу стало ясно, что не старика гонят на смерть. Приостановившись, кабан зло хоркнул, шевельнув пятачком и вдруг без разбега метнулся навстречу самому ярому псу. Налетел, ударил - и с коротким отчаянным визгом пёс отлетел в сторону, кровавя снег.

Сразу два пса повисли на кабаньих широких плечах, другие зашлись отчаянным лаем. Раненый пёс скулил, отползая в камыши, а секач с визгом ринулся добить упавшего. Напрасно взрывали снег вцепившиеся в него псы - волочил их кабан на себе, как норовистый конь пустой возок. Догнал собаку, прошёлся ещё раз клыками и копытами, потом крутнулся всем мощным телом - и разлетелись псы в разные стороны. А секач метнулся на очередную жертву. И опять - визг и кровь на снегу.