— Ну! — требует Трейс.

Кэри протягивает ему телефон и, наконец, смотрит прямо в глаза:

— Мне очень жаль, что так случилось с твоими родителями.

Трейс выхватывает у него из руки мобильный.

Я закрываю глаза и вспоминаю, каким это место было раньше, в нормальных обстоятельствах. У нас тут проводились собрания. Директор читал речи. Мы приходили сюда обедать. Я представляю обычный школьный день, расставленные для обеда столы, представляю, как встаю в очередь и выбираю в меню, что буду есть. Я почти ощущаю запах еды…

Но громкие звуки с улицы мешают моему воображению. Они врываются в сознание, и кровь бешено несется по венам, ускоряя сердцебиение, напоминая мне о том, что нужно бояться, хоть я и не переставала бояться с тех самых пор, как Лили ушла. Я открываю глаза как раз в тот момент, когда баррикада у дверей едет в сторону. Райс бежит к ней и толкает столы и парты обратно.

— Что это было? — спрашивает Харрисон. — Почему они?..

— Это из-за косо стоявшей парты. Это не дверь.

— Дверь?!

— Не дверь. Господи, успокойся, Харрисон.

Харрисон начинает плакать. Он стоит в центре зала, обняв себя руками, потому что обнять его больше некому, и я еще никогда не видела никого таким одиноким. Я бы подошла к нему, но я его совсем не знаю. Никто его не знает. Он один из никем не замечаемых девятиклассников еще более незаметный оттого, что переехал в наш город всего месяц назад. Кэри пришлось спрашивать, как его зовут, когда мы нашли его под велосипедом, со штанинами, застрявшими между спицами колеса.

Что я знаю о Харрисоне теперь: он не только коротышка и крепыш, он еще и плакса. Его жалеет Грейс, потому что она лучше меня и такая добрая, какой мне никогда не стать. Обняв его одной рукой, она шепчет ему что-то нежно-успокаивающее, и его рыдания медленно затихают и переходят в тихую икоту. Выглядит это жалко. Все отводят от них глаза, находя, чем заняться, лишь бы на это не смотреть. Я смотрю на Грейс с Харрисоном, потому что не знаю, что еще делать. Смотрю, пока это не становится невыносимо. Сунув руку в карман, я сжимаю в пальцах смятый бумажный лист.

Я достаю его и расправляю:

«Лили»

— Хей, — раздается рядом тихий голос.

Я сую лист обратно в карман. На краю сцены, ссутулившись, стоит Райс. Его каштановые волосы торчат во все стороны, карие глаза воспалены. Я знаю о нем то, что он — выпускник. Наши школьные шкафчики расположены друг напротив друга. Он осматривал меня и сказал, что я невредима.

У него в руках кейс с бутилированной водой. Он ставит его на сцену и протягивает мне бутылку. Даже не спросив, где Райс всё это взял, я вырываю воду из его рук. Мне вспоминается, как вчера утром мы сгрудились вокруг старой птичьей купальни. Сложив ковшиком ладони, мы жадно пили грязную застойную воду и на вкус она была и противной, и чудесной одновременно. Нас мучила жажда, а когда ты мучительно жаждешь чего-то и получаешь, оно кажется тебе гораздо лучше, чем всегда. Нам удалось позабыть о своих пересохших ртах и растрескавшихся губах, пока мы перекрывали выходы из школы, а потом ждали, что будет, но теперь, снова почувствовав невероятную жажду, я не понимаю, как о ней можно было забыть. Я залпом осушаю всю бутылку, но не напиваюсь. Райс подает мне еще одну и смотрит, как я пью. Я вбираю в себя воду, пока мне уже не кажется, что внутри плещется океан. Напившись, я устало подтягиваю ноги к груди, обхватываю их руками и кладу подбородок на колени. Райс криво улыбается мне.

— И всё же мы здесь, — говорит он. — У нас получилось.

— Это вода? — кричит Трейс. — Это, и правда, вода?

Я разворачиваюсь лицом к двери.

«Слоун».

Вздрогнув, я просыпаюсь и в первые секунды не осознаю, где нахожусь. Все вокруг меня спят на пыльных синих матах, вытащенных из кладовой. Это последнее, что мы сделали, и на что у нас хватило сил, перед тем как мы изможденно рухнули спать.

Я поднимаю голову и прислушиваюсь.

Слышно глубокое дыхание рядом спящих, шум на улице, и больше ничего. Я напрягаю слух, но действительно больше ничего не слышу.

Оттянув ворот рубашки, я опускаю голову на мат. Одежда неприятно, царапающе касается покрытой потом кожи. Я плотно сжимаю веки и задремываю, а может быть погружаюсь в сон, когда, кажется, снова слышу его голос: «Слоун». Он выдергивает меня из сна, и в этот раз, открыв глаза, я вижу свою гостиную, усыпанную битым кровавым стеклом.

В конце концов, я бросаю попытки заснуть. Смотрю на часы. Почти шесть утра. Хочется в туалет. Мышцы протестующе ноют, когда я поднимаюсь с мата. Пол холодный, и я поджимаю пальцы ног. Я пересекаю зал и выхожу в коридор, разветвляющийся в разных направлениях. Покрытые плиткой стены странновато блестят в свете идущих по потолку аварийных ламп. Бесконечные бежево-лиловые цвета размываются, и стены чуть ли не сияют. Я чувствую себя призраком.

В памяти всплывает механический сигнал, предшествующий сообщению, передающемуся по громковорителям, телефону и радио, и голос женщины, говорящей нам всем: «Слушайте внимательно». Я воображаю себе это место, заполненное учениками, чьи лица подняты вверх. Всё это так неправильно. Эта школа построена не для того, чтобы пустовать.