— Верно, не легко нам здесь живется. У тещи в гостях было бы лучше. Но что поделаешь, мириться надо. Куда денешься…

— Мирись, если хочешь так жить.

— Хочется или нет, но ведь существовать-то как-то надо.

— Ну и существуй. А мне так жить не хочется, — сверкнул глазами напарник.

— Это почему не хочется? — Николай Андреевич чуть подался вперед.

— Да потому, что я не раб. И не привык к рабской жизни, к рабскому обращению. Что мы видим здесь? Что переживаем? Издевательства, насмешки. Лучше смерть, чем такая жизнь.

— Вот тут ты не прав. Какая польза от твоей смерти? Бороться надо. Понимаешь? А для этого свобода нужна.

— Пытался сбежать, — сокрушенно бросил напарник, — да ничего не вышло. Отсюда еще никто не уходил. Шагнул не так, и то охранник орет: цурюк! И собаку с поводка спустить ладит. Нет, отсюда не уйдешь.

— А если хорошенько подумать? Раскинуть мозгами так и этак. Взвесить все за и против? Тогда как? — спокойно спросил Николай Андреевич.

Тот судорожно рванулся и что есть силы стиснул ладонь Ванина.

— В случае чего, я с тобой. Запомни, Алексеем меня зовут.

А вечером Иван Воронов лежал на нарах и шептал соседу-уфимцу:

— Гарей, ты тут присматривайся к своему соседу. И, самое главное, сердцем пойми, чем он дышит. Дело-то мы какое затеваем — сложное. Тут вся артель должна быть, как один человек.

— Понимаю. Моя все поняла, ох как крепко поняла.

На вечерней проверке у одного из пленных нашли гвоздь: в конце смены он забыл очистить карманы. Его расстреляли перед строем притихших узников. Фашистам казалось, что такие крутые меры отобьют охоту у пленных не только бежать, но и думать о побеге.

Внимательно присматриваясь к лагерному начальству, Николай Андреевич подметил, как оно благоволит к тем, кто безропотно подчиняется, кто по одному взгляду угадывает его желание и сломя голову спешит исполнить приказание.

Николай Андреевич собрал весь блок:

— Будем готовиться к побегу. Для этого требуется прежде всего строжайшая дисциплина — это первое. Второе — надо усыпить бдительность начальства и охраны. Ну, а чтоб этого добиться, мы должны быть тише воды, ниже травы. И, самое главное, не перечить начальству, быть послушными, терпеливыми. Понимаете, терпеливыми.

— Постой, постой! — зашептал вспыльчивый, как порох, Гарей Муслюмов. — Он тебя башка стукнул, ты ему морда суй — лупи пожалоста. Так, что ли?

— Ничего не поделаешь, первое время, может быть, и так придется, — ответил Николай Ванин.

— Нет, моя так не будет согласна, — Гарей вскинул вверх непослушную голову.

— Гарей, ты уралец или нет? — спросил Ванин.

— Пошто не уралец? Родился Урал, школа учился Урал, жил Урал, — когда Гарей нервничал, то он сбивался, забывая русские слова. — Но башка бить не дам, не дам. Надо карачун конвойного. Секир башка его и удирал.

Ванин испытующе посмотрел на Гарея:

— Гарей, ты знаешь, что такое дисциплина?

— Пошто не знает. Гарей все знает. Колхоз работал, Уфа завод робил, Аша-Балаша мало-мало работал. Везде дисциплин надо. Везде начальник уважать шипко надо. Командир подчиняйся.

— Вот и подчиняйся, — твердо прошептал Николай Андреевич.

Гарей тяжело вздохнул и замолчал.

— Ну как, братишки, согласны со мной или нет? — посмотрел на товарищей Николай Андреевич.

— Иного выхода у нас нет. Распоряжайся, товарищ младший сержант. Как скажешь, так и будет. А нам придется до поры до времени все сносить, — сказал Алексей.

— Согласны на все, только бы на волю вырваться, — раздались торопливые шепотки.

С того памятного вечера, решившего судьбу блока, все они безропотно выполняли каждое желание не только начальника лагеря и конвоя, но и охранников. На работе, как требовал Ванин, были тише воды, ниже травы.

Сменил свой непокорный нрав Гарей: не мог он подвести товарищей и не выполнить приказ Ванина. И только вечером, когда возвращались в блок, он, сжав кулаки, ходил из угла в угол. В такие минуты Николай Андреевич говорил ему:

— Действуешь ты правильно, держи и дальше так.

Подбодренный командиром Гарей старался перед гитлеровцами играть роль простачка. Он всегда держался как можно ближе к начальнику конвоя и рабски преданно помогал то снять плащ-палатку, а то падал перед ним на колени и до блеска чистил кованые сапоги фашиста. Частенько рядом с Гареем оказывался и Иван Воронов. В такие минуты у Гарея смекалка удваивалась. Он становился смелее, изворотливее и своей простотой стремился как можно быстрее войти в полное доверие к начальнику конвоя, не думая о том, что заставило Ивана быть рядом с ним. Гарей не мог знать, что спокойному, уравновешенному в любой обстановке Ивану Воронову Ванин наказывал: