Дорога
вернуться

Крандиевская-Толстая Наталия Васильевна
Шрифт:

II. «Вы молоды еще. Но каждый вернисаж…»

II Вы молоды еще. Но каждый вернисаж В салонах «Мир искусства» — праздник ваш. Бакст, Сомов, Бенуа — мы рядом с ними В каталогах встречали ваше имя. И, помнится, не я одна тогда, Соседством с вами в студии горда, Не понимала: вы, гравер и мастер, Зачем вы здесь? И неужели в Баксте Нуждается ваш изощренный глаз? Как мы тогда не понимали вас! Теперь мы знаем: суждено учиться Художнику всегда. Таким уж он родится. Таким и был прилежный ваш талант, Природы вдохновенный лаборант.

III. «Бежали годы. В Детскосельском парке…»

III Бежали годы. В Детскосельском парке Другая встреча с вами. Полдень жаркий. Благоухает скошенное сено. Чугунная скамья. Альбомчик неизменный У вас в руках. Я к вам не подошла. Кругом такая тишина была, В какой беседуют с природою творцы, В какой рождаются искусства образцы. Свернув с пути, я на «Большой каприз» Взбежала, помню, поглядела вниз И видела серебряные ивы, Которые вы кистью торопливой, Разливами воздушной акварели В альбоме в этот день запечатлели. Да! Вы из тех, кому судьбою дан С природою пожизненный роман. Вот почему так не хотелось мне Мешать свиданью с ней наедине. Я шла и думала о том, как вы богаты, Как защищают вас искусства латы От суеты, от лести, от ударов, От страсти сокрушительных пожаров, И, завистью томимая и грустью, Сама тянулась к творческому устью.

IV. «Когда глядишь на эти сочетанья…»

IV Когда глядишь на эти сочетанья Сугробов с охрой каменного зданья, На пепел облаков, пересеченный Береговой Ростральною колонной, На кружево оград под кущами дерев, На камень у воды, где лапу поднял лев, — В цветной гравюре, взятой наугад, Ты узнаешь: да, это Ленинград. Как он угадан в белизне и черни Гравюры вашей! Нежностью дочерней Рисунок линий строгих отеплен. И классика и жизнь. Такой нам дорог он.

V. «И здесь, художница, мне суждено вас встретить…»

V И здесь, художница, мне суждено вас встретить В год потрясений, в сорок третий — Суровый год геройства и побед. Блокады прорванной еще дымится след. Еще свежи под ледяною пленкой Фугасных бомб зловещие воронки. Они, как раны в снежной белизне, На Выборгской зияют стороне. Сидим и друг на друга смотрим мы. Ищу следов мучительной зимы. Я вижу их. Но все ж, крепка порода В закале страшного сорок второго года! След на руках. Вот так, до синевы Они у нас надолго промерзали, Когда зубец пилы мы в них вонзали, Когда тащили ведра из Невы. Смотрю гравюры. Перечень трудов, За этот год исполненных, читаю. Я вашу жизнь геройством называю, Других не подбирая слов. Вы улыбаетесь: «Геройство? Почему? Не понимаю. Проще и точнее: Верна самой себе, искусству своему И городу. Иначе — не умею. Иначе — смерть, подорванные корни». И в комнате становится просторней От этих слов, и дышится легко. Художница! Как просто, глубоко Определили вы и подвиг этой жизни, И смысл искусства, верного Отчизне. Три верности! Себе, ему и ей, Бессмертной Родине, истоку наших дней. Три верности! Мы их соединим В одну — великую, и с нею победим! 1943

«Ты пишешь письма, ты зовешь…»

Ты пишешь письма, ты зовешь, Ты к жизни сытой просишь в гости. Ты прав по-своему. Ну что ж! И я права в своем упорстве. Мне это время по плечу, — Не думай, что изнемогаю. За битвой с песнею лечу И в ногу с голодом шагаю. И если надо выбирать Судьбу — не обольщусь другою. Утешусь гордою мечтою — За этот город умирать!

«С детства трусихой была…»

С детства трусихой была, С детства поднять не могла Веки бессонные Вию. В сказках накопленный хлам Страх сторожил по углам, Шорохи слушал ночные. Крался ко мне вурдалак, Сердце сжимала в кулак Лапка выжиги сухая. И, как тарантул, впотьмах, Хиздрик вбегал на руках, Хилые ноги вздымая. А домовой? А Кащей? Мало ль на свете вещей, Кровь леденящих до дрожи? Мало ль загробных гонцов, Духов, чертей, мертвецов С окаменевшею кожей? Мало ль бессонных ночей В бреднях, смолы горячей, Попусту перегорало? Ныне пришли времена, — Жизнь по-простому страшна, Я же бесстрашною стала. И не во сне — наяву С крысою в кухне живу, В обледенелой пустыне. Смерти проносится вой, Рвется снаряд за стеной, — Сердце не дрогнет, не стынет. Если на труп у дверей Лестницы черной моей Я в темноте спотыкаюсь, — Где же тут страх, посуди? Руки сложить на груди К мертвому я наклоняюсь. Спросишь: откуда такой Каменно-твердый покой? Что же нас так закалило? Знаю. Об этом молчу. Встали плечом мы к плечу — Вот он, покой наш и сила!

В лазарете

Ей было суждено не умереть, а жить. И в перевязочной не проронила звука. Но лоб испариной ей увлажнила мука, Она просила губы освежить. «Жить буду!» — вдруг сказала. Сорвала Повязку с глаз и сестрам улыбнулась. Тогда старуха, что над ней нагнулась, Как тень от изголовья отплыла, Не в силах подкосить летящего крыла.

Возвращение

Ждет у моря израненный город, Мне к его изголовью пора. Распахнула у шубы мне ворот, Тайно крестит меня сестра. И, подхвачена бурей железной, Отрываюсь легко от земли И лечу над привычною бездной В полыханье заката вдали. Как и надо для летной погоды, Ветер сух, но все крепче, острей, — Встречный, с запада, веющий йодом, Ветер Балтики, ветер морей. И уже узнаю сквозь туманы, В серебристых разливах воды, Город, славой венчающий раны, Город преодоленной беды. Протянувший каналы, как струны, Вдоль решеток дворцов и садов, Самый мужественный, самый юный, Самый верный среди городов!