Дядя пожалъ плечами.

— Мысли, сейчасъ высказанныя тобою, уже есть теорія. Но ты не хочешь сознаться въ этомъ. У тебя упрямая и скрытная натура, ты настоящій русскій му-у-у…

Вмсто слова дядя, быть-можетъ, первый разъ въ жизни, испустилъ коровье мычаніе; подражаніе вышло такъ хорошо, что онъ даже сконфузился. Отецъ улыбнулся.

— Спасибо за комплиментъ! Выпьемъ лучше чайку, чмъ толочь воду въ ступ и спорить о словахъ.

— Отгого-то и длаются вс мерзости, пакости и пошлости у насъ на Руси, что разршеніе вопросовъ, обмнъ мыслей называется толченіемъ воды въ ступ,- горячо заговорилъ дядя и, врно, разршился бы отъ бремени долговязымъ незаконнорожденнымъ монологомъ о паденіи Россіи, если бы отецъ не испугался и не поспшилъ прервать его.

— Петръ Иванычъ, чай стынетъ-съ! — насмшливо крикнулъ отецъ.

Дядя подмтилъ выраженіе его голоса, еще разъ пожалъ плечами: пропащій, молъ, ты человкъ! — и принялся кушать чай.

Покуда горячилась бабушка и ораторствовалъ дядя, матушка вытерла мою руку, приложила клочокъ ваты къ пальцу и дала мн кусокъ сахару, булки и чаю, посмиваясь въ душ надъ этой бурей въ стакан воды.

Спустя нсколько времени, подобная исторія повторилась снова; только главная роль досталась не свч, а самовару, недавно вычищенному, ярко блествшему и наполненному кипяткомъ. Мн захотлось его погладить, — ну, и погладилъ. Но посл второй попытки я уже велъ себя весьма прилично. При появленіи свчей и самовара, я чинно складывалъ руки на стол или подъ нимъ и издали любовался коварными обольстителями. Я даже выказалъ очень раннюю способность сортировать въ одну группу однородные предметы, оказавъ равное съ самоваромъ почтеніе кофейнику, до котораго не дотрагивался ни разу. Посл этихъ уроковъ меня не боялись оставлять одного въ комнат, надясь на мое благоразуміе и опытность, и лестное довріе драгоцнныхъ родителей было вполн оправдано ихъ признательнымъ сыномъ.

Много подобныхъ вечеровъ и подобныхъ комедій совершилось въ дни моей дтской жизни, и я смотрлъ въ недоумніи на дйствующихъ лицъ, не зная, нужно ли мн плакать или смяться надъ ними. Такъ смотрятъ въ театр на говорящихъ актеровъ актеры безъ рчей, вызванные на сцену по вол автора пьесы; имъ неловко, они не знаютъ, какое выраженіе придать своему лицу, куда и какъ встать и куда двать свои руки, которыя, — вдь могъ же случиться такой казусъ! — вдругъ оказались такъ-таки совсмъ ни на что не нужными и лишними. Покуда придется мн играть эту незавидную роль, я постараюсь разсказать потихоньку моему читателю исторіи отца, бабушки, дяди и матери; время между тмъ промчится, и мн будетъ возможно выступить на сцену дйствующимъ лицомъ.

Въ начал ныншняго столтія какой-то простодушный добрякъ (много такихъ добряковъ было въ то время) привезъ изъ Малороссіи въ Петербургъ семилтняго сироту Василья Рудаго и, неизвстно для чего и почему, опредлилъ его въ театральное училище. Долго тосковалъ ребенокъ по роднымъ черешнямъ: и сочнымъ арбузамъ, по своей дтской вол; часто плавалъ онъ и звалъ какого-то Хому, но Хома, быть-можетъ, также тосковавшій по ребенк, не слышалъ призывовъ, и тщетно лились горячія слезы дитяти. Приходилось поневол примириться съ новою жизнью, потому что старая прошла безъ возврата; утихъ ребенокъ и покорился своей судьб… Два или три года французъ-балетмейстеръ — та самая личность, подъ палкой которой впервые началъ чахнуть Мартыновъ — истощалъ вс силы и средства, стараясь вывихнуть по-своему руки и ноги неуклюжаго мальчугана. Онъ напрасно испортилъ нсколько фунтовъ горячей французской крови, обломалъ объ ученика нсколько палокъ, назвалъ его разъ сто «свинъ, скотинъ, снъ, соломъ, войнъ дровъ», и, наконецъ, передалъ его въ руки трубача-музыканта. Форма губъ мальчика заставила училищное начальство подозрвать въ немъ способность къ игр на труб. Въ т блаженно-наивныя времена оно руководствовалось только подобными соображеніями относительно способностей воспитанниковъ. И точно: дуть въ трубу ребенку было легче, чмъ, подъ палкою балетмейстера, становиться на носки и выдлывать антраша.

Василій Рудый окончилъ курсъ наукъ двадцати лтъ. Онъ умлъ, съ ошибками писать на трехъ языкахъ, правильно говорить на одномъ русскомъ и лихо волочиться за актрисами. Послдняя наука процвтала въ театральномъ училищ всегда, особенно же тогда. Игра на труб въ оркестр, волокитство, охота на Трухтанскомъ, Кругломъ и Батарейномъ островахъ и шумныя попойки въ пріятельскихъ кружкахъ, гд собиралась разносословная кутящая молодежь, наполняли жизнь молодого человка, быстро разрушая его здоровье. На четвертый годъ службы, Рудый почувствовалъ утомленіе и, по мннію докторовъ, долженъ былъ оставить трубу или познакомиться съ чахоткой. Умирать не захотлось. Пришлось искать новыя средства для подержанія существованія. Въ театр открылась вакансія суфлера. Рудый заслъ въ суфлерскую будку и принялся за дло. Сначала дло шло хорошо; но однажды роковыя 28 и 29 страницы репетируемой пьесы склеились вмст, и отецъ замшкалъ, подсказать реплику главному актеру. Артистъ, не имвшій позорной привычки учить роль, осерчалъ и ткнулъ ногою въ суфлера, такъ что тотъ едва усплъ закрыть лицо тетрадью. Поступокъ не выходилъ изъ предловъ театральныхъ нравовъ; но Рудый не перенесъ его; онъ вскочилъ съ мста, швырнулъ тетрадь въ лицо актеру и убжалъ изъ театра, убжалъ навсегда. Такъ кончилась первая и послдняя попытка отца суфлировать гд бы и кому бы то ни было. Вырвавшись изъ этого міра мелочныхъ дрязгъ и происковъ, наглыхъ бездарностей и забитыхъ дарованій, взяточниковъ и развратниковъ, втреныхъ любовниковъ и любовницъ, мишурныхъ героевъ и героинь, сдлавшихъ, изъ своей жизни одну длинную и отвратительную комедію, въ которой погибло, множество честныхъ и даровитыхъ личностей, опутанныхъ мелкою тиною гнилого болота, отецъ вдругъ очутился одинъ посреди шумной столицы, лицомъ къ лицу съ дйствительною жизнью, — съ жизнью безроднаго нищаго.

Мужикъ по рожденію, полуобразованный, не знающій жизни, забытый пошлыми пріятелями, онъ въ недоумніи размышлялъ, за что приняться. Долго размышлять не было времени, приходилось зарабатывать деньги на хлбъ. На первыхъ порахъ онъ переписывалъ ноты, исполнялъ всевозможныя порученія, бгалъ за ничтожную плату изъ одного конца города въ другой, истощалъ вс силы, чтобы зашибить копейку и не умереть голодной смертью гд-нибудь подъ заборомъ. Натерплся онъ мукъ отъ людей! Надо было имть много душевныхъ силъ и малороссійскаго упрямства, чтобы перешибить обухъ плетью, пробить стну лбомъ и не погибнуть нравственно. Отецъ пережилъ все, не погибъ и черезъ два года опредлился на службу.

Отецъ, брошенный судьбою въ одинъ изъ омутовъ нашей прошедшей жизни, былъ закруженъ водоворотомъ и не имлъ ни силъ, ни желанія задать себ вопросы: хороша ли эта жизнь? нтъ ли лучшей? Кругомъ него вс жили этою шумною, безпутною жизнью, весело посл пятаго стакана пунша лились увренія въ дружб, въ любви, громко звучали беззастнчивые поцлуи; въ немъ кипла молодая, неуходившаяся кровь, — о чемъ же было тутъ думать? чего желать? Онъ даже не понималъ, что не труба, а именно эта разгульная забубенность разрушала его малороссійскую натуру, требовавшую покойнаго и тихаго душевнаго счастія и готовую переносить вс физическіе труды и невзгоды. И вотъ теперь вдругъ онъ оглянулъ омутъ протрезвленными глазами: омутъ сталъ противенъ. Умъ началъ работать, заставилъ разглядть людей, вывести обо всемъ свои заключенія и, наконецъ, стряхнувъ грязь и болотную тину съ человческой личности, показалъ ее во всей ея природной красот. Въ молодомъ человк воскресъ ребенокъ-малороссъ, но ребенокъ съ твердою волею, съ могучими руками.

Люди, знавшіе отца прежде, не узнавали его по прошествіи роковыхъ двухъ лтъ. Онъ былъ лысъ и въ остаткахъ черныхъ кудрявыхъ волосъ проглядывала сдина. Между бровями врзалась глубокая морщина, придававшая его доброму лицу выраженіе суровой строгости. Онъ ходилъ тверже прежняго, поднявъ голову, никому не протягивая впередъ руки, не уступая дороги. «Я иду по законной правой сторон и не обязанъ сторониться, если встрчный вздумаетъ идти по лвой», говаривалъ отецъ. Вы, вроятно, часто видли и сами разыгрывали ту уморительную уличную сцену, когда два встртившіеся человка толкаются то въ ту, то въ другую сторону, извиняются, краснютъ и снова сталкиваются носъ съ носокъ, проклиная въ душ другъ друга и снова извиняясь. Этихъ-то сценъ и не бывало съ отцомъ; онъ столбомъ останавливался передъ налетвшимъ на него человкомъ. и говорилъ: «а не возьмете ли вы вправо?» Казалось, что, говоря, съ человкомъ, онъ думалъ: «что бы ты мн ни говорилъ, я теб не поврю: слова — втеръ. Покажи мн своими длами, что ты за птица, и, можетъ-быть, я стану тебя уважать. Теперь же ты иди своимъ путемъ; мы чужіе, ты мн не нуженъ». И точно, люди, съ своимъ безцльнымъ добромъ и безсознательнымъ зломъ, были ему не нужны. Благодяній онъ не просилъ, злобы не боялся: онъ зналъ выносливость своихъ силъ. Притсненія длали его только сильне и тверже: огонь длаетъ изъ дерева пепелъ и превращаетъ гибкое желзо въ твердую сталь; отецъ былъ скованъ изъ желза. И люди сторонились отъ него; они боялись его проницательныхъ, заглядывающихъ въ чужую душу глазъ и не любили его холодной улыбки, молчаливо указывавшей имъ ихъ мелочность, подлость и пошлость. «Зврь!» говорили они, встрчая отца, и, какъ-то мизерно съежившись, уступали ему дорогу.