Ефимов пил чай и звонил по телефону, придерживая трубку плечом. Он набрал две цифры и спросил:

— Петров? Привет, Петров! Ефимов из Верхних Ямок. Вам новую форму завезли?

— Да ты про дело спрашивай! — вмешался Мишка. Про дело!

Ефимов отмахнулся от Мишки.

— А Коростылеву завезли. Нам всегда в последнюю очередь.

— Там человек, может, насмерть разбился. А он про шмотки треплется! — возмутился Мишка.

Ефимов отхлебнул чай и спросил:

— Петров, там у тебя на участке аварии не было? Ну да, я знаю, что сообщили бы. Ну, пока… — Повернулся к Мишке: — Тебе же говорят: в нашем районе сегодня никаких аварий не было. Не бы-ло! Чаю хочешь?

— А может, она через Лещевку поехала? — волновался Мишка. — Позвони, а? Не мог же человек вот так никуда не деться…

Ефимов налил себе чай. Закусил печеньем. Набрал две цифры.

— Сидоров! Ефимов из Верхних Ямок. Вам новую форму завезли?.. Завёзли? А нам нет…

В это время в комнату заглянула Танька.

— Вот она! — подскочил Мишка.

Ефимов положил трубку.

— Здрасте, — поздоровалась Танька. — Миш, поехали! А то поздно уже.

Мишка поднялся и твёрдо поглядел в глаза Ефимову:

— Официально заявляю: эта гражданка угнала мой мотоцикл!

— Миш, да ты чего? — оторопела Танька.

— Я с вами не разговариваю, — официально сказал ей Мишка. — Вы не вмешивайтесь. Пишите! — велел он Ефимову. — Она угнала мой мотоцикл.

— Чего это я буду писать? Сам и пиши, — сказал Ефимов.

— Совсем одурел, — Танька пожала плечами.

— А ты что думала, у нас личная собственность законом охраняется! — сказал Мишка.

— Ну и жлоб же ты, Мишка…

— А вы, гражданочка, садитесь, — предложил Ефимов Таньке.

Танька села.

— Пиши! — Ефимов дал Мишке чистый листок.

— И напишу. — Мишка подвинулся к столу и стал писать.

Танька и Ефимов ждали.

— Девочка, тебе Егор Канарейкин родственник?

— Дедушка…

Ефимов разглядывал Таньку, потом спросил:

— Значит, ты Коли Канарейкина дочка?

— Да…

— А Коля, значит, на Ляльке женился…

— Ну да… На маме…

— Гляжу и не пойму, на кого ж ты похожа… Вроде и на него и на неё. Как мама, все такая же певунья?

— Да когда ж ей петь? На ней коровник в семьдесят коров. Да нас двое. Я-то уже взрослая, а за Вероникой глаз да глаз нужен. Знаете, такой возраст…

— "Взрослая"… — передразнил Мишка. — Вот!

Мишка поднялся и положил перед Ефимовым заявление.

— Ознакомляю. — Ефимов поднял на Таньку глаза и стал читать: — «Гражданка Канарейкина Татьяна Николаевна, потеряв женскую гордость и скромность, украшающую советскую девушку, бегает за лётчиком аморального поведения и с этой целью угнала принадлежащий мотоцикл марки „Молния“, номерной знак 11-17. Михаил Синицын».

Ефимов с некоторым сомнением посмотрел на документ. Сказал:

— Немножко не по форме. Ну ладно. Можете быть свободны.

— Пошли, — сказал Мишка Таньке.

— Вы идите, а гражданочку Канарейкину нам придётся задержать, — сказал Ефимов.

— Как — задержать? Нам ещё до Бересневки сто десять километров пилить.

— Ну как же… Ты обвиняешь человека в воровстве. По всем советским законам мы должны передать дело в суд, — объяснил Ефимов.

Танька испуганно стала шить глазами.

— В каком воровстве? — искренне удивился Мишка.

— Ты же написал, что Канарейкина угнала твой мотоцикл?

— А… Нет… Она не угоняла. Я ей сам дал.

— Значит, сам?

— А то… Зачем же ей красть? Она против меня живёт. Улица Коккинаки, семь. А я — улица Коккинаки, четыре. От моего дома до её — вот как отсюда досюда. Я ей крикнул: «Хочешь покататься?» Она говорит: «Давай!»…

— Покататься… А права у неё есть?

— Нет, — пискнула Танька.

— А она и не ездила. Я ей говорю: «Хочешь покататься?» Она говорит: «Давай!», а я говорю: «Не дам, у тебя прав нету», и сам её в город привёз. А мотоцикл на аэродроме поставил.

— Так чего ж тогда людям голову морочишь? — нахмурился Ефимов.

— Пошутил, — Мишка чистосердечно улыбнулся.

— Ну ладно, шутник, — Ефимов выкинул заявление в корзину. — Ещё раз пошутишь, я тебе пятнадцать суток влеплю и наголо обрею.

Шёл дождь. Мишка и Танька стояли под деревом. Крона плохо защищала от дождя. Танька промокла и мелко дрожала.

— На! — Мишка снял пиджак. Не глядя, протянул Таньке.

— Мне не холодно, — гордо отозвалась Танька как советская девушка, не потерявшая скромность и гордость.