Первое лицо встртившее меня, какъ и всегда, была нянюшка, только что видвшая меня во сн и половину дйствительно, половину притворно не могущая опомниться отъ радости; хотя мое присутствіе кром неудовольствія ничего ей не могло доставить.

– Ну что, Агафья Михайловна, какъ наши длишки?

– Да вдь вы не любите, батюшка, когда я про свой бокъ говорю. —

– А болитъ?

– Нтъ! не болитъ! – отвтила она сердито.

– А чай есть?

– Откуда жь ему быть, вашего не беру. – Прикажете чаю или покушать? Максимъ Иванычь все нездоровъ.

– Ну, а хозяйство какъ?

– Да Василій старается, кажется, все хлопочетъ. Только забывчивъ: намеднись приказывала благо хлба купить, – говорю: Графъ прідетъ, – забылъ.

– Ну, а работники есть?

– Есть, кажется, да все жалуются – солдаты, противный народъ такой – не слушаются, говорятъ, а онъ старается. Да вдь съ вольнымъ народомъ гд сладить. – Она вздохнула. – Намедни лошадь что то…

Она остановилась. Я видлъ, что она меня пригатавливаетъ.

– Ну, это все ничего; а мужики, что? —

– Да что, батюшка, мужички Богу за васъ молятъ; имъ ли не жизнь. Намедни у Алексевой матери была; такъ и она говоритъ: Анделъ небесный. —

– Ну, понесла!

Я притворился, что мн это было непріятно; а въ комнат что то ужъ стало веселй. —

– Кто тамъ? – окликнулъ я толстые сапоги, всходившіе по лстниц.

– Василій.

Бурмистръ, человкъ лтъ 27, высокой ростомъ, уже забирающiй начальническую полноту, курчавый и красивый, ежели-бы не узкое разстояніе глазъ и вчное безпокойство ихъ. – Василій одинъ и старшій изъ 7 сыновей самаго зажиточнаго мужика Ермила.7 Его идеалъ – толстый прикащикъ, который былъ при отц въ этомъ имньи, его страхъ – быть похожимъ на мужика лапотника. Купецъ Черемушкинъ говоритъ, что Василій настоящій бурмистръ, онъ въ Тул съ купцами Графскій интересъ соблюдаетъ и свою амбицію соблюдаетъ. А[гафья] М[ихайловна] говоритъ, что онъ ужъ запутался въ словахъ; то говоритъ: въ мановеніи ока, а то: кады – скажетъ. – Василій полагаетъ, что искуство управленія раздляется на два отдла: 1-й и главный – составляетъ искуство встртить барина, проводить его, доложить, не обезпокоить, скрыть непріятность и т. д., и 2-й отдлъ, заключающій въ себ искуство оборотиться такъ, чтобы все казалось по желанію барина.

Вслдствіе этаго убжденія, Василій всегда страстно встрчаетъ меня; запыхавшись, съ дрожащимъ голосомъ и даже кажется съ слезами на глазахъ, онъ бросается къ ручк. Это мн непріятно, тмъ боле, что такъ нейдетъ къ его8 мужицкой фигур. Какъ и обыкновенно, мы потолкались другъ съ другомъ, плечомъ въ голову и головой въ подбородокъ, и какъ всегда ему не удалось поцловать, мн не удалось оттолкнуть его. Когда мы поуспокоились, я сталъ спрашивать, онъ сталъ успокаивать. Все было хорошо, навозу зимняго вывезено 30 десят[инъ], лошади сыты, 2 только истратились, крестьяне оброкъ заплатили въ срокъ.

– Ничего особеннаго нтъ?

– Ничего-съ, слава Богу. Только нужно вамъ доложить, – сказалъ онъ помолчавъ, – что молотьбой не могъ окончить, по одной ндравственности (ндравственность значитъ упрямство) бабъ. Не выходятъ по вольно, a лтнихъ дней и не смй брать.

– По чемъ ходятъ?

– По гривеннику. Разв мало? Гд ей больше взять. И станешь говорить, не повинуются. Дни большіе говорятъ.

– Такъ прибавить 40 к[опекъ].

– Не прикажите-ли такъ посылать, за барщину? Лучше ходятъ. А разсчеты пустые.

– Нтъ, да вотъ я посмотрю; сходку вели собрать нынче.

– Завтра не прикажете ли? – нынче не соберешь. —

–

Время написания отрывка определяется записями Дневника Толстого: 22 июня 1858 года Толстой занес в него: «Приходит мысль описать нынешнее лето. Какая форма выйдет?» Летом этого года Толстой с увлечением занимался сельским хозяйством в своей Ясной поляне, как об этом свидетельствуют неоднократные замечания в его Дневнике и в его письмах к друзьям, напр., к Фету. За несколько дней до приведенной выше записи, 19 июня, он писал в Дневнике: «Не пишу, не читаю, не думаю. Весь в хозяйстве». На время все другие интересы отступили на второй план, в том числе и литературные. Однако, под влиянием накопившихся у него впечатлений и наблюдений над деревенской жизнью и крестьянским бытом, над сельско-хозяйственными условиями и отношениями, накануне их решительного перелома, у него явилась мысль подвести некоторые итоги этим наблюдениям.

Повидимому, Толстого более всего интересовал вопрос о взаимных отношениях, установившихся в это время в деревне между крестьянами и помещиками, и о связанных с этими отношениями настроениях обеих сторон. В этих отношениях и настроениях чувствовалась напряженность, столь характерная для послевоенного периода, усиленная толками о предстоящей реформе и приводившая ко взаимным неудовольствиям и столкновениям. У самого Толстого было этим летом, во время сенокоса, какое-то недоразумение с крестьянами, о котором довольно смутно говорится в записях Дневника от 19 и 20 июня. Но на этот раз Толстого, повидимому, остановила трудность подыскания соответствующей литературной формы, и мысль об описании деревенского лета была на время оставлена.

Он вернулся к ней уже осенью, во время своего пребывания в Москве. 15 сентября в Дневнике говорится: «Обещал Коршу описание лета; но узость задачи претит мне». На следующий день: «Описание лета не пойдет». Упоминаемый здесь Корш, Валентин Федорович (1828—1883), известный литератор и журналист, бывший в то время редактором «Московских ведомостей» (1856—1862). Очевидно, он просил Толстого дать ему статью для «Литературных прибавлений» к газете, но затем дело почему-то расстроилось. 20 сентября Толстой возвратился в Ясную поляну и в тот же день начал писать задуманное еще в июне «Лето в деревне», судя по отметке на заглавном листе рукописи; однако никакого упоминания об этой работе в Дневнике не встречается; повидимому, написав начало задуманного произведения, Толстой оставил его, чтобы уже никогда более к нему не возвращаться.