Руки его прибивают пыль, будто он грузной серой птицей хочет взлететь в небо. Впрочем, думает Фаруллах, отталкивается от земли он все же недостаточно сильно.

— Брат Лепель не любит глупые слова, — произносит наемник. — Вы его рассмешили. Он, скажем, несколько тугодумен.

— Пфа-х-ха-ха! — следует новый взрыв смеха.

Солнце с неистребимым упорством ползет в зенит. Дышать становится все труднее. Лавочник чувствует, как капельки пота проступают на лбу. Откуда-то издалека, на грани слышимости, доносится рев рогов и бой барабанов.

Фаруллах вздыхает.

— Так что вы решили, господин?

— Полторы тысячи тиффинов?

— Да, господин.

— А без этих трех вещей?

— Сто сорок — сто пятьдесят тиффинов. И вам вряд ли дадут больше. Как за все, так и за отдельные предметы. Ну, может, дадут двести.

Брат Химус смотрит на лежащего брата Лепеля.

— А ты, насколько мне известно, можешь очистить или усилить магическое действие предметов?

— Могу, — кивает Фаруллах, — но это долго и дорого.

— Сколько?

Лавочник улыбается.

— Я боюсь вновь насмешить вашего друга.

— Не юли! — наемник сгребает в кулак халат старика. — Знаю я вашу торгашескую породу! Ни сделки без прибытка. Ничего задаром!

Фаруллах чувствует, как ноги его отрываются от земли. Наверное, возьмись он перечислять похожие случаи, получился бы знатный кадын. Длинный. В сто, а то и сто двадцать строчек. О, годы, годы!

— Задаром я даю только советы, — стесненно произносит Фаруллах в синие, злые глаза.

Наемник моргает.

— Прибить бы тебя, сморчок, — он выпускает халат из пальцев. — Но, говорят, убийцы лавочников живут коротко.

Фаруллах заправляет выбившуюся полу в пояс.

— Вы можете попытать судьбу, господин.

— Обойдусь, — кривит рот брат Химус. — Я жив именно потому, что судьбу не искушаю. Так сколько?

Фаруллах не раздумывает.

— Год, — говорит он. — Год по сроку. И триста тиффинов за три вещи.

— Примешь задаток товаром?

— Вот этим? — кивает на телегу Фаруллах.

— Да, но три магические вещи остаются моими, — наемник протягивает руку для скрепления договора.

Лавочник не спешит ее жать.

— Подумайте, господин. Полторы тысячи тиффинов.

Далеко на севере курятся черные дымки. За горелым домом Шолоха Ратима звенит колокольчик милосердного странника. Брат Лепель, поднявшись, выбивает пыль из штанов.

— Неужели у тебя есть такие деньги? — усмехается брат Химус.

Синие глаза его хищно взблескивают.

— Нет, таких денег нет, — произносит Фаруллах. — Но в любом торговом или ростовщическом доме Скралига и Контанти тебе дадут нужную сумму. Достаточно моего письма.

— Я верю тебе, но нет, — наемник продолжает держать руку.

— Мы верим тебе, но нет, — встает рядом с ним улыбающийся брат Лепель.

Лавочник протягивает ладонь.

— Еще одно, — говорит он. — Законные претенденты на вещи…

Брат Химус качает головой.

— Не появятся, не беспокойся.

— Что ж, — Фаруллах жмет сухую ладонь наемника. — Я, Фаруллах Салим Салан, лавочник города Тимурин, принимаю кубки, чеканные, из серебра, выкованные в Кимуре и Тхарке, поножи, железные, из двух пластин… — он дотошно перечисляет все, что лежит на телеге, не упуская ни тонкой женской заколки, завалившейся между досок, ни лопнувшего ремня, накрутившегося на колесную ось.

— …и обязуюсь вернуть через год брату Химусу перчатку без мизинца, обруч без оправы и горшок, исполненные магии, за триста тиффинов вознаграждения с расчетом в конце срока.

Наемник хмыкает.

— Я, Химус Каферран, обязуюсь заплатить лавочнику Фаруллаху триста тиффинов в конце срока за его труды с учетом переданных вещей.

— Теперь помогите закатить телегу, — говорит лавочник.

Он открывает ворота в каменной пристройке, и все месте они заводят бренчащую, позвякивающую повозку в душную, пахнущую сеном и деревом тьму. Солнечный свет, осторожно заглядывая внутрь, на мгновение освещает уставленные различными предметами полки и мешки, горой сваленные к стене. Затем створки схлопываются обратно, и брат Химус утирает лицо, а брат Лепель чешется, азартно заползая рукой под безрукавку. Фаруллах вешает на ворота лежавший в углу замок. Клац! — дужка. Щелк! — ключ.

— Вы знаете, что если опоздаете хотя бы на день, все вещи безвозвратно становятся моими? — спрашивает наемника старик.

— Знаю, — кивает брат Химус.

— Жду вас через год. Предложение о полутора тысячах тиффинов будет все еще в силе.

— Я подумаю, — говорит наемник.

— Что ж, тогда до встречи, господин Химус, — кланяется Фаруллах. — А мне нужно вернуться в лавку.

Он неторопливо бредет со двора, уверенный в синем взгляде в спину.

В голове его лениво пересыпаются имена мастеров, способных выковать горшку медного близнеца. Позади, помедлив, шелестят удаляющиеся шаги, шуршит шиполист, уже под аркой до тонкого слуха лавочника доносится лошадиное ржание.